Фома долго ничего не отвечал, но, когда снова посмотрел на Джошуа, я заметил, что по щекам бедного олуха струятся слезы.
— Если Фома-два уйдет, я же совсем один останусь.
— Ты не останешься один. У тебя буду я.
— Ненадолго. Тебе ведь уже недолго с нами.
— Откуда ты знаешь?
— Мне Фома-два сказал.
— Только остальным мы пока не скажем, хорошо?
— Не скажем, если не хочешь. Но ты ведь не станешь меня исцелять, правда? Не прогонишь Фому-два?
— Нет, — ответил Джошуа. — Нам обоим скоро лишний друг не помешает. — Он похлопал Фому по плечу и прибавил шагу, догоняя Матфея.
— Только не наступи на него! — крикнул Фома.
— Извини, — откликнулся Джош. Я посмотрел на Мэгги:
— Ты слышала? Она кивнула.
— Ты не должен этого допустить, Шмяк. Ему на свою жизнь, похоже, наплевать, но нам-то с тобой его жизнь дорога. Если с ним что-нибудь случится, я тебя никогда не прощу.
— Но, Мэгги, — всех положено прощать.
— А тебя — нет. Если что-нибудь случится с Джошем.
— Так тому и быть. А потому… слушай, как только Джошуа исцелит твоего брата, может, займемся чем-нибудь? Ну там — померанцевого соку выпьем, фалафель съедим, поженимся или еще чего?
Она остановилась как вкопанная, я — тоже.
— Ты когда-нибудь слушаешь, что я говорю? Ты вообще соображаешь, что вокруг тебя творится?
— Извини, меня чего-то вера одолела. Что ты сказала?
Когда мы пришли в Вифанию, Марфа поджидала нас перед домом Симона, прямо на улице. Она сразу подскочила к Джошуа, тот раскрыл объятья, но она его оттолкнула.
— Мой брат умер, — сказала она. — Где ты был?
— Я пришел, как только услышал.
Мэгги бросилась к Марфе, они обнялись и зарыдали. Мы неловко топтались вокруг. Через дорогу к нам перешли два бывших слепца, Авель и Настыль.
— Умер, умер и четыре дня как во гробе, — сказал Настыль. — В конце он стал как бы таким лазоревым.
— Изумрудным — изумрудным он стал, а не лазоревым, — поправил его Авель.
— Значит, Симон, друг мой, уснул, — промолвил Джошуа.
Фома подошел и положил руку ему на плечо.
— Нет, учитель, он умер. Фома-два считает, он, наверное, комком шерсти подавился. Симон же проказливый кошак был, лазарь куда не следует…
Такого я вынести не мог.
— Он был ПРОКАЖЕННЫЙ, идиот! А не проказливый!