Суровый воздух: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Раскрыв форточки кабины, Черенок жадно вдыхал холодный воздух. Он еще раз, словно не веря себе, оглядел небо, землю в том месте, где вспышками разрывов кудрявилась передовая. С начала боя прошло всего десять минут.

«Так мало?» – подумал он.

Сквозь звон в ушах наконец-то прорвался голос Остапа:

– Вася! Притормози… Никак не нагоню тебя. Лаптенко мой ранен. Мотор трясет…

– Остап, тебя слышу. Делаю круг, нажимай. До базы долетишь? – крикнул Черенок.

– Хочу. Должен долететь.

Прошло два месяца. Поздно вечером из ворот дома политотдела дивизии выскочил трофейный «мерседес», нагруженный связанными пачками листовок, и умчал в ночь, помаргивая синими фарами. В дребезжащем кузове его, прислонясь спиной к пачкам, сидел Грабов. Спрятав лицо в воротник кожаного реглана, он, казалось, дремал. Машина подскакивала на ухабах дороги, бежавшей между двумя рядами телеграфных столбов, взбиралась на холмы, врезалась в стены перелесков, смутно чернеющих в синеватом мраке. На крутом склоне в какой-то балке, пахнущей сыростью, «мерседес» особенно сильно встряхнулся. В спину Грабову толкнуло, пачки листовок поползли по кузову.

– Полегче, сержант… – сказал он.

Скрипнули тормоза, Машина остановилась. Водитель привстал на сиденье, повернулся к Грабову и стал помогать ему водворять на место рассыпанные пачки.

– Зря бумагу на немцев тратим… Листовками их не проймешь. Бомбами гвоздить их надо до тех пор, пока мокрого места не останется, – произнес он.

– Твой воинственный пыл, конечно, похвален, – усмехнулся Грабов. – Фашистов, действительно, надо бить. Но ведь не каждый немец – фашист. Немец немцу рознь. Гитлер – немец, немец же и Тельман. Большинство немцев люди трудящиеся, рабочие, батраки, служащие, которым одурманили головы нацизмом. Подумай сам, что для имперских заправил такие немцы? – повернулся он к водителю. – Для них рабочий-немец все равно что, например, для твоей автомашины колеса. Здесь мотор своей силой заставляет колеса вращаться и везти на себе кузов, а там фашизм силой оружия вынуждает трудящихся тянуть на себе военную машину Гитлера. А чтобы сидящих наверху фашистских апостолов не трясло и не беспокоило, простых немцев накачивают идейками и теорийками, как ты накачиваешь баллоны колес воздухом… «Дейчлянд юбер аллес»… Слышал? Фашистская пропаганда проповедует, что Германия превыше всего, что немцы сверхчеловеки, высшая раса, которая должна царствовать над всеми низшими существами. Вроде нас с тобой… – прибавил Грабов.

Водитель усмехнулся.

– Стало быть, мы низшие существа, а они цари? – переспросил он, нажимая ногой на акселератор[18], и сам же ответил: – Это они загнули. С царями у нас покончили двадцать восемь лет назад. А скажите, товарищ подполковник, правда, что ни один еще царь не скончался по-людски? – обратился он к замполиту.

– В основном правда, – ответил Грабов. – От трона до гроба, как говорят, один шаг… Впрочем, мы уклонились с тобой от прежнего разговора. Так вот, значит, насчет простых немцев. Не поняли они в свое время, чем пахнет нацизм. В этом их трагедия. Наша обязанность теперь помочь им разобраться, объяснить.

– Как же еще объяснять? Мы и так от самого Сталинграда им объясняем… Да и союзнички вроде тоже взялись… – усмехнулся водитель.

– Союзнички… – нахмурился Грабов. – Это союзники до тех пор, пока им туго. Сейчас они тебя и по плечу похлопают, и на каждом перекрестке станут клясться в своей дружбе, а как только опасность прошла, они и нос в другую сторону отворотят. Читал в газетах, куда фашистские зубры бегут с нашего фронта сдаваться в плен?

– Стало быть, свой свояка видит издалека… – заметил водитель.

– А остальным немцам куда бежать? – спросил Грабов. – Да и зачем? Самый тупой обыватель и тот уже теперь усомнился в своем божественном предназначении. Думать начал, размышлять. Наша обязанность не бить его, а направить его мысли по правильному пути. Вот прочтет он эту листовку, другому покажет, потолкуют, поспорят и, глядишь, в мозгах прояснится. Да, сержант, бомба бомбой, а большевистская правда – самое сильное оружие, – заключил Грабов.

Под брезент кузова врывался влажный ветер. Он приносил аромат цветущих яблонь, свежих трав. Слабо натянутый тент выпучивался, хлопал. Небо, затянутое тучами, казалось огромной пропастью. Вдруг над обозначившимся впереди горизонтом заколебалось серебристое зарево. Оно становилось все ярче и ярче, и вот в глаза ударили яркие лучи фар встречной машины, вынырнувшей из-за черного бугра.

– Ишь… лихач, рассветился, будто война кончилась… – недовольно проворчал шофер, жмуря глаза от ослепляющего света.

– Значит, предчувствует… – весело откликнулся Грабов, провожая глазами промелькнувший мимо грузовик. Пыль и ночная темнота снова окутали машину. Грабов замолчал, рассеянно посматривая на еле различимую серую полоску дороги. В политотделе дивизии ему сказали, что капитуляция Германии – вопрос нескольких часов, и сознание этого наполняло его чувством сдерживаемого торжества. Водитель, управляющий машиной с легкой небрежностью профессионала, начал обеспокоено выглядывать из кабины, сбавил скорость, опять двинулся вперед и, наконец, обнаружив в темноте какую-то, ему одному известную примету, круто повернул баранкой вправо. «Мерседес» на малой скорости въехал на аэродром В землянке командного пункта горел огонь. На узле связи за деревянной перегородкой, подперев руками голову, сидел радист. Черные кружочки телефонов закрывали его уши, и если бы не тонкие нити дыма от зажатой в уголке губ папиросы, можно было бы подумать, что он спит.

По другую сторону перегородки, под большим объявлением «Курить на КП не дозволено», за столом сидел Рогозин и что-то старательно вписывал в толстую прошнурованную книгу. Напротив него Гудов проставлял на белой фанерке боевых расчетов номера самолетов, готовых для завтрашней работы. Дневальный по командному пункту – младший сержант Карпова устроилась у входа на табуретке. Пользуясь случаем, что начальники не видят ее, Таня украдкой обвязывала какой-то пестрый лоскуток, похожий на носовой платок. За этим мало подходящим для сержанта технической службы занятием и застал ее вошедший неожиданно Грабов. Таня вскочила и как держала в руке платок, так и приложила его к пилотке, приветствуя подполковника. Грабов не спеша поднял руку и, слегка подергав за кончик лоскутка, торчащий между пальцев девушки, вытащил платочек и принялся разглядывать его на свет с совершенно серьезным видом. Таня замерла, ожидая нагоняя за нарушение устава на дежурстве.

– Вот это молодец! Как искусно сделано! Вы обратите внимание, подполковник! – обратился Грабов к Гудову, протягивая ему платок.

Гудов вышел из-за стола, привычным движением провел ладонью по волосам и одернул гимнастерку. На его погонах блестело по две звезды – неделю назад он получил звание подполковника. Приблизясь к замполиту, он поймал свисающий с рукоделия конец нитки, осторожно собрал ее в колечко и улыбнулся, косясь на Таню, готовую расплакаться от досады.

– Молодец! Что и говорить, мастерица, – похвалил он, разглядывая вязанье. – А Лиза моя, вы понимаете, – повернулся он к Грабову, – научилась варежки вязать… Специально для бойцов… Удивительно, как время летит… Недавно была девчонка, бегала в красном галстуке, а теперь вот студентка!

– А чему вы удивились? – заметил Рогозин, отрываясь от книги, куда он ежедневно четким, каллиграфическим почерком вносил записи о боевой работе полка. – Вот взгляните, – сказал он, вынимая из нагрудного кармана фотографию, – когда я уходил на фронт, этому бутузу года не было, а сейчас требует, чтобы я прислал ему живого «мессершмитта», не меньше…

Видя, что нагоняя ей как будто делать никто не собирается, Таня успокоилась. Постояв еще с минуту, она повернулась и осторожно выскользнула за дверь. В нескольких шагах от командного пункта находилась другая землянка. Обычно днем в ней отдыхал летный состав, а ночью она пустовала. Сегодня же, против обыкновения, несмотря на поздний час, в окно пробивались полоски света, за дверью слышался говор и смех. Там вокруг стола и на нарах сидели группами летчики, стрелки, механики. Кто разговаривал, кто читал, кто шумно спорил. За столом обосновались Оленин и Попов. В последние месяцы Оленин изменил знаменитому «козлу» и переключился на шахматы. Задавшись честолюбивой целью получить спортивный разряд, он постоянно изводил всех приставаниями сразиться с ним на клетчатом поле. Мастерство его в игре настолько выросло, что в полку уже не находилось равных ему противников, и он вынужден был тренироваться с первым попавшимся партнером. На этот раз его партнером оказался Попов, которого Оленину удалось прельстить каким-то особым, якобы изобретенным им самим «Берлинским гамбитом». Он пообещал продемонстрировать этот гамбит с комментариями, и заинтересованные летчики обступили шахматистов. Пользуясь весьма. неглубокими познаниями Попова в этой древнейшей игре, Оленин самым беспощадным образом расправлялся с последними его фигурами.

– Да ставь же мат ему! Чего ты тянешь? – советовали ему летчики.

– Э-э… Нет! Поставить мат я мог еще на пятом ходу. Тут соль не в блицкриге! Тут идет не простая партия с какой-то там шведской защитой или игра, рассчитанная на зевок противника. Это «гамбит Берлинский» тысяча девятьсот сорок пятого года!

– Смотри, друг, – поучал Зандарова менторским тоном будущий гроссмейстер. – Вот здесь мы сотворим «курляндский котелок. Видишь? Попову надо двигаться, а двигаться-то ему и некуда. Ну-ка. давай сюда твою лошадку… Не вертись, на очереди вот эта пешечка… Она уже обречена, как тот фельдмаршал, который еще не сдается в Чехословакии… С надеждой на нее не смотри, а лучше обрати свой взор на фланг… Видишь? Эх-хе-хе. В том-то и суть, чтобы при минимальных потерях своих в развернутом маневренном наступлении перемолоть, понял? Перемолоть всю живую силу и технику противника. Это главное! Иначе красота и оригинальность „Берлинского гамбита“ испарятся, „как дым, как утренний туман…“ А с короля, если он лишен войска, амбиция Слетит моментально.

[18] Акселератор – педаль дроссельной заслонки мотора автомобиля.