Победитель крыс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну ты, старик, воще! У меня нет нигде руки, нет отца, как у Саши, я все сам, всюду сам пробился. С крысами только надо уметь ладить, и тогда с ними можно договориться. Понял? Все очень просто и, главное, достойно. Вот защищу докторскую и тогда уж окончательно займусь чистой наукой.

— А ты и ладить с крысами научился и договориться сумел? — полуиронически, но не глядя ему в глаза, смущаясь, сказал Борис — с тем чувством неловкости за другого человека, который поступает подло, а ты стесняешься ему прямо об этом сказать, и потому говоришь с увертками, набычившись и презирая себя за нерешительность.

— Конечно, старик, договорился. А ты как думал! И тебе того же желаю советую. Надо, — наклонился ближе к лицу Бориса, полушепотом уже говоря, почти сообщнически, — уметь пользоваться представляющимися возможностями. А они есть. Мы просто не умеем их находить. Хочешь, я тебе протекцию тут составлю, а? мы с тобой могли бы тут, объединившись, большие дела делать, симпатичный ты мой человек! И крысы нам мешать не будут, честное слово! Я с ними о тебе поговорю. Как или когда?.. да просто подождем их здесь. Я ведь стою и с утра тебя стерегу, а им я скажу, что ты не только не вырывался, а, напротив, сам захотел вступить с ними в контакт и что ты и сам раскаиваешься в том, что ты — Борис. Знаешь, старик, добровольное покаяние много в наше время значит.

Борис оглянулся и с ужасом впервые за весь разговор заметил, что квартир на площадке не было и что, стало быть, неоткуда Алеку было выйти покурить на площадку и никакая мамаша его не просила ни о чем, может, и вообще-то ее нет на свете, но, самое главное, он откуда-то знает его имя, хотя Борис и не назвался. И вместо ответа он принялся выдирать свою руку из его лап с удвоенной и даже утроенной решительностью и силой, чувствуя, что пропал, попал в ловушку, что мерзавец заговаривал ему зубы, ожидая крыс, и те сейчас явятся и схватят его. Если во время разговора Борис молча отдирал лапы Алека от своей руки, делая при этом вид, что внимательно слушает, хотя и в самом деле слушал тоже, а Алек тоже делал вид, что просто беседует, но лап не разжимал, то теперь вдруг все определилось. Стало ясно, что Борис просто-напросто пленник. И навсегда потом образовалась у него недоверчивость к непонятно почему навязываемой дружеской расположенности.

— Смотри! — полуистерично крикнул вдруг неожиданно для себя самого Борис. — За нами пришли!

Алек обернулся, и в этот же момент Борис сильно ударил его коленом в пах, а потом резко рванул руку и, вырвав ее, бросился бежать вниз по ступенькам с такой скоростью, что даже почувствовал сопротивление воздуха. Бежал, почти не касаясь перил. А сзади слышалось, как Алек плакал, хохотал, рыдал, взвизгивал, улюлюкал, шипел, хрипел, отставая от Бориса всего корпуса на два. Внезапно на одной из площадок Борису мелькнула щель коридора, куда он и свернул быстрым прыжком.

Алек автоматически проскочил мимо в упоении погони. Однако, он мог каждую секунду развернуться, и Борис поэтому несся по коридору с белыми больничными дверями на зеленой стене, не снижая энергии. Двери были все заперты или плотно прикрыты — проверять у него не было ни времени, ни возможности — на такой-то скорости. Так он бежал, пока не заметил полуотворенной двери, заколебался, заходить ли, но услышав в начале коридора быстролетную побежку Алека, его присвистыванье и шипенье, уже не раздумывал, а вбежал и тут же захлопнул за собой дверь. Щелкнул замок, и все звуки из коридора стали не слышны, будто коридор выключили кА радиоприемник или проигрыватель. Борис тогда обернулся и увидел, к своему удивлению, что он в поле, светит солнце, вдали темнеет лес, а на опушке стоит одноэтажный домик.

Глава 4

В избушке старуха

Это был даже не домик, а скорее нечто между избушкой и. сказочным теремком. Высокие плакучие березы росли за бревенчатым забором, окружавшим, по видимости, избушку, и, крашенная охрой, она светилась в закатном солнце совершенно прянично. Борис побрел по мокрой траве в ее сторону, бормоча про себя: «Стань к лесу задом, ко мне передом». Так ему почему-то казалось необходимым говорить. Но избушка не шелохнулась даже. Бориса а общем-то не очень занимал вопрос, куда он попал. Просто что-то вело его к избушке, и привело.

Он без стука открыл дверь и вошел в сени. В сенях стояли у самого входа два ведра, грабли, лопата, топор, огромный противень, совок и нечто вроде ступки, в которой бабушка Настя толкла орехи, только много больше, так что в нее и человек мог поместиться, а пестика не было. Свет проходил сквозь маленькое узорчатое окошко, над которым висел подростковый двухколесный велосипед. В глубине под лестницей, ведущей, видимо, на второй этаж или на чердак, стояла детская коляска, набитая всяким старым хламом — кастрюлями, облезшими эмалированными кружками, деревянными ухватами, тряпьем. Запах сушеной травы так насыщал воздух, что кружилась голова и щекотало в носу. Борис пригляделся: стены сеней оказались огромным гербарием. Пучки сушеных трав и ягод, приколотые к бревнам стены, под каждым пучком бумажка с названием, написанным печатными буквами, — Борис то приседал на корточки, то поднимался на цыпочки, читая:

Кончив осмотр, Борис толкнул внутреннюю дверь и очутился на кухне. Спиной к нему стояла длинная тощая женщина в черном платье и черном платке. Наклонившись, она чистила столовый остроконечный нож, втыкая его в щель между досками, из чего Борис умозаключил, что фундамент у дома земляной и доски пола лежат прямо на земле. Вытащив нож из земли, женщина долго рассматривала его, то поднося к самому лицу, то отставляя на расстояние вытянутой руки. Потом снова склонилась и, резко дергая острыми, вылезающими из дырок платья локтями, еще несколько раз воткнула его в землю.

Кухня была совсем черной, закопченной, газовой плиты не было, но шумела печка, пыхала жаром, около нее лежали березовые чурки и мелко наломанные ветки и сучья. Почистив нож, женщина положила его на железной поддон у печки, открыла с трудом дверцу и сунула в докрасна раскаленное отверстие пару чурок и сучковатые обломки веток, снова прикрыла и заперла тяжелую чугунную печную дверцу, распрямилась, повернулась и увидела Бориса.

Борис тоже увидел ее сморщенное клыкастое лицо, выступающие челюсти, обтянутые сухой серой кожей, которая, казалось, если по ней провести рукой, должна шуршать, как высохшая бумага, белые лохмы, выбивавшиеся из-под черного платка, и сразу узнал в ней «старуху из магазина», как они называли ее с бабушкой Настей. Он вспомнил, как года два или три назад они — он и бабушка — зашли под вечер в полупустой уже магазин. Дальше воспоминание рисовало такую картину. Продавщица в белом халате кричит через весь зал кассирше:

— Клава! Последняя пачка халвы осталась! У кассы перед ними всего два человека.

— Возьмем, Борюшка, — говорит бабушка Настя, — халвы к чаю. И котлет десяток. Вот и ужин будет. Вы не за халвой стоите, товарищи? — обращается она к впереди стоящим. И, получив отрицательный ответ, тихо радуется.

В этот момент старуха в черном пальто и черном платке, из-под которого выбиваются белые лохмы, стоявшая доселе у входа, опираясь на посох, и слышавшая крик продавщицы и разговор бабушки Насти, спешит, припадая на одну ногу (а от удара этой ноги об пол раздается глухой стук, как от деревяшки) прямо к кассе, доставая на ходу из потертой сумки кожаный кошелечек, вскидывая на очередь бегающие, шныряющие, моргающие глазки. Секунда — и она уже у кассы; пока бабушка как всегда возится со своим кошельком, она сует руку с деньгами в окошечко и, хихикая, произносит:

— Мне добить только, три сорок, тут без сдачи, — и называет кассирше кондитерский отдел.

Кассирша протягивает ей чек, и она быстренько топ-топ к прилавку. Наконец и бабушка кладет на привинченную пластмассовую тарелочку деньги, говоря:

— Посчитайте за десяток котлет и в кондитерский пачку халвы.

Но уже продавщица снова кричит через весь зал:

— За халву больше не выбивай! Вся!..

Торжествующая старушонка с клюкой торопится мимо них к выходу с выхваченной из-под носа халвой, и бабушка Настя, забыв свою сдержанность, говорит ей громко, презрительно поджимая губы, что так не идет ее мягким расплывшимся чертам лица:

— Как же вам не стыдно так поступать!?

Старуха с клюкой, хромавшая к двери, поворачивает голову, глазки блестят, седые космы выбиваются из-под платка:

— Нисколечко не стыдно! Вот нисколечко! — и объясняет доверительно и по-детски: — Очень сладенького захотелось.

И дверь за ней захлопывается, а Борис с бабушкой чувствуют себя обиженными и сердитыми от бессилия что-либо изменить. И в случае каких-либо неприятностей бабушка с тех пор всегда поминала «старуху из магазина».

Это как раз и была она, с набрякшими глазами, подленькой улыбочкой на узеньких губах и обтянутыми бумажной кожей скулами. Она, видимо, тоже узнала его, потому что вдруг захихикала навстречу ему:

— Очень сладенького тогда захотелось. Очень.

Говоря, она так изгибала спину, что смотрела на Бориса как бы снизу вверх.

— Ну что ж ты стал, мой славненький? Проходи, голубок, я тебя чаем напою. Да и не бойся меня, миленький, — и она указала на дверь за спиной Бориса. — Дерни за ручечку-то — дверь и откроется, а откроется, входи смелее. А я самоварчик пока соображу, вареньица достану.