Том III: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ностью чувств и понятий, — нам кажется, что необходимо обратиться к изучению высоких стремлений, одушевлявших критику прежнего времени; без того, пока мы не вспомним их, не проникнемся ими, от нашей 'критики нельзя ожидать никакого влияния на умственное движение общества, никакой пользы для публики и литературы; и не только не будет она приносить никакой пользы, «о и не будет возбуждать никакого сочувствия, даже никакого интереса, как не возбуждает его теперь. А критика должна играть важную роль в литературе, пора ей вспомнить об этом. Читатели могут заметить в наших словах отголосок бессильной нерешительности, овладевшей русскою литературою в последние годы. Они могут сказать: «вы хотите движения вперед, и откуда же предлагаете вы почерпнуть силы для этого движения? Не в настоящем, не в живом, а в прошедшем, в мертвом. Неободрительны те воззвания к новой деятельности, которые ставят идеалы себе в прошедшем, а не в будущем. Только сила отрицания от всего прошедшего есть сила, создающая нечто новое и лучшее». Читатели отчасти будут правы. Но и мы не совершенно неправы. Падающему всякая отора хороша, лишь бы подняться на ноги; и чго же делать, если наше время не выказывает себя способным держаться на ногах собственными силами? И что же делать, если этот падающий может опереться только на гробы? И надобно еще спросить себя, точно ли мертвецы лежат в этих гробах? Не живьте ли люди похоронены в них? По крайней мере, не гораздо ли более жизни в этих покойниках, нежели во многих людях, называющихся живыми?

Ведь если слово писателя одушевлено идеею правды, стремлением к благотворному действию на умственную жизнь общества, это слово заключает в себе семена жизни, о«о никогда ке будет мертво. И разве много лет прошло с того1 времени, когда эти слова были высказаны? Нет; и в них еще столько свежести, они еще так хорошо приходятся к потребностям настоящего времени, что кажутся сказанными только вчера. Источник не иссякает оттого, что, лишившись людей, хранивших его в чистоте, мы по небрежности, по легкомыслию допустили завалить его хламом пустословия. Отбросим этот хлам, — и мы увидим, что в источнике еще живым ключом бьет струя правды, могущая, хотя отчасти, утолить нашу жажду. 'Или мы не чувствуем жажды? Нам хочется сказать «чувствуем», — ,но мы боимся, что придется прибавить: «чувствуем, только не слишком сильно».

Читатели могли видеть уже из того, что нами сказано, и увидят еще яснее из продолжения наших статей, что мы не считаем сочинения Гоголя безусловно удовлетворяющими всем современным потребностям русской публики, что даже в «Мертвых 9

душах» * мы находим стороны слабые, или, по крайней мере, недостаточно развитые, что, наконец, в некоторых произведениях последующих писателей мы видим залоги более полного и удовлетворительного развития идей, которые Гоголь обнимал только с одной стороны, не сознавая вполне их сцепления, их причин и следствий. И однако же мы осмелимся сказать, что самые безусловные поклонники всего, что написано Гоголем, превозносящие до 'небес каждое его произведение,, каждую его строку, не сочувствуют так живо его произведениям, как сочувствуем мы, не приписывают его деятельности столь громадного значения в русской литературе, как приписываем мы. Мы называем Гоголя без всякого сравнения величайшим из русских писателей по значению. По (нашему мнению, он имел полное право сказать • Мы говорим здесь только о первом томе «Мертвых душ», как и везде, где не означено, что речь идет о втором. Кстати, надобно сказать хотя несколько слов о втором томе, пока придет нам очередь разбирать его подробно, при обзоре сочинении Гоголяб. Напечатанные ныне пять глав второго тома «Мертвых душ» уцелели только в черновой рукописи, и, без сомнения, в окончательной редакции имели совершенно не тот вид, в каком теперь мы читаем их — известно, что Гоголь работал туго, медленно и только после множества поправок и переделок успевал придать истинную форму своим произведениям. Это обстоятельство, значительно затрудняющее при решении вопроса: «ниже или выше первого тома «Мертвых душ» в художественном отношении было бы их продолжение, окончательно обработанное автором», не может еще заставить нас совершенно отказаться от суждения о том, потерял или сохранил Гоголь всю громадность своего таланта в эпоху нового настроения, выразившегося «Перепискою с друзьями». Но общий приговор о всем черновом эскизе, сохранившемся от второго тома, делается невозможным потому, что этот отрывок сам, в свою очередь, есть собрание множества отрывков, написанных в различное время, под влиянием различных настроений мысли, и, кажется, написанных по различным общим планам сочинения, наскоро перечерканных без пополнения вычеркнутых мест, — отрывков, разделенных пробелами, часто более значительными, нежели самые отрывки, наконец, потому, что многие из сохранившихся страниц были, как видно, отброшены самим Гоголем, как неудачные, и заменены другими, написанными совершенно вновь, из которых иные — быть может, в свою очередь также от-боошенные — дошли до нас, другие — и, вероятно, большее число — погибли. Все это заставляет нас рассматривать каждый отрывок порознь и произносить суждение не о «пяти главах «Мертвых душ», как цельном, хотя и черновом эскизе, а только о различной степени достоинств различных страниц, не связанных ни единством плана, ни единством настроения, ни одинаковостью довольства ими в авторе, ни даже единством эпохи их сочинения. Многие из этих отрывков решительно так же слабы и по выполнению и особенно по мысли, как слабейшие места «Переписки с друзьями»; таковы особенно отрывки, в которых изображаются идеалы самого автора, например, дивный воспитатель Тентетникова. многие страницы отрывка о Костан -

жогло, многие страницы отрывка о Муразове; но это еще ничего не доказывает. Изображение идеалов было всегда слабейшею стороною в сочинениях Гоголя и, вероятно, не столько по односторонности таланта, которой многие приписывают эту неудачность, сколько именно по силе его таланта, состоявшей в необыкновенно тесном родстве с действительностью: когда действительность представляла идеальные лица, они превосходно выходили у Гоголя, как, например, в «Тарасе Бульбе» или даже в «Невском проспекте» (лицо художника Пйскарева), Если же действительность не представляла Ю

сл ова, безмерная горд ост ь кот оры х смутил а в свое время самы х жарких его покл онников, и- кот оры х нел овкост ь понят на и нам:

«Русь! Чего ты хочешь от меня? К акая непост ижимая связь таится между нами? Чт о гл ядишь ты так, к зачем все, что ни есть в тебе, обратил о на меня пол ные ожи д ан и я оч и ?»

Он имел пол ное право сказат ь эт о, пот ому что как ни вы соко

ценим мы значение л итературы , но все еще не ценим его д ост а-

точно: она неизмеримо важнее почт и всего, чт о ст авит ся вышё

ее. Бай рон в ист ории чел овечества л ицо едва ли не бол ее важное,

нежели Напол еон, а вл ияние Бай рона на развит ие чел овечества

еще дал еко не так важно, как вл ияние многих других писателей ,

и давно уже не бы л о в мире писат ел я, который бы л бы т ак

важен для своего иарод а, как Гогол ь дл я Р осси и 9.

идеальных лиц или представляла в положениях, недоступных искусству —

что оставалось делать Гогол ю? Выдумывать hxi> Другие, привыкшие лгать,

делают это довольно искусно; но 1 оголь никогда не умел выдумывать, он

сам говорит «то в своей «Исповеди», и выдумки у него выходили всегда

неудачны. В числе отрывков второго тома «Мертвы х душ» много выдуман -

иых, и нельзя не видеть, что они произошл и от сознательного желания

Гоголя внести в свое произведение отрадный элемент, о недостатке которого

жали ему в уши. Но мы не знаем, суждено ли было бы этим отрывкам уцелеть в окончательной редакции «Мертвы х д уш» — художественный такт, которого так много было у Гогол я, верно сказал бы ему при просмотре сочи* нения, что эти места слабы; и мы не имеем права утверждать, что стремление разлить отрадный колорит по сочинению пересилило бы тогда художническую критику в авторе, который был и неумол имым к себе а проницательным критиком. Во многих сл учаях эта фал ьшивая идеализация происходит, повндимому, чисто от произвол а авт ора; но другие отрывки обязаны происхождением искреннему, непроизвол ьному, хот я и несправедливому убеждению. К числу таких мест относят ся по преимуществу монологи Костанжогл о, представляющие смесь правды и фальши, верных замечаний и узких, фантастических выдумок; эта смесь удивит своею странною пестротою каждого, кто не знаком корот ко с мнениями, которые часто встречались в некоторых из наших журнал ов и принадлежат людям, с которыми Гогол ь был в коротких отношениях. Чтобы охарактеризовать эти мнения каким- нибудь именем, мы, держась правила: nomina eimt odiosa *), назовем только покой ного Загоскина, — многие страницы второго тома «Мертвы х душ» кажутся проникнуты его духом. Мы не думаем, чтобы именно Загоскин имел хотя малей шее влияние на Гогол я, и даже не знаем, в каких отношениях они были между собою. Н о мнения, проникающие насквозь последние романы Загоскина и имеющие лучшим из своих многочисленных источников простодушную и недальновидную л юбовь к патриархальности, господствовали между многими ближай шими к Гогол ю людьми, из которых иные отличаются большим умом, а другие начитанностью или даже ученостью, которая могла обольстить Гогол я, справедливо жал ующегося, что не получил образования, соответственного его таланту, н, можно прибавить, великим силам его нравственного характера. Их- то мнениям, конечно. Подчинялся Гоголь, изображая своего Костанжогл о или рисуя следствия,' происшедшие от слабости Тентетникова (ст р.24 — 26). Подобные места, встречавшиеся в «Переписке с друзьями», более всего содей ствовали осуждению, которому подвергся за нее Гогол ь. Впоследствии мы постараемся рассмотреть, до какой степени его следует осуждать за то, что он поддался ') Имена ненавистные, — то есть не будем называть имен. — Ред.

11

Прежд е всего скажем, что Гогол я д ол жно считат ь отцом русской л розан ческой л ит ерат уры , как Пушкина — от.цвм русской поэзии. Спешим прибавит ь, что эт о мнение не вы думано нами, а т ол ько извл ечено из ст атьи «О русской повести и повестях г. Гог ол я», напечатанной ров но двадцать лет тому назад («Т е -л ескоп», 1835, част ь X X V I) и принадл ежащей авт ору «Статей о Пушкине» 10. Он доказы вает , что наша повесть, начавшаяся очень недавно, в двадцаты х годах ны нешнего стол етия, первым истинны м представителем своим имела Гогол я. Теперь, после т ого как явил ись «Рев изор» н «Мерт вы е души», над обно при -этому влиянию, от которого, с одной стороны, должен был предохранять его проницательный ум, но против кот орого, с другой стороны , не имел он достаточно твердой подпоры нн в прочном современном образовании, ни в предостережениях со стороны людей , прямо смотрящих на вещи — потому что, к сожал ению, судьба или гордость держал а Гогол я всегда далеко от таких людей 7. Сделав эти оговорки, внушенные не только глубоким уважением к великому писателю, но еще более чувством справедливого снисхождения к человеку, окруженному неблагоприятными для его развития отношениями, мы не можем, однако же, не сказать прямо, что понятия, внушившие Гогол ю многие страницы вт орого тома «Мертвы х душ» ведостой ны ни его ума, ни его таланта, нн особенно его характера, в котором, несмотря на все противоречия, доныне остающиеся загадочными, должно признать основу благородную и прекрасную. Мы должны сказат ь, что на многих страницах второго тома, в противоречие с другими и лучшими страницами, Гоголь является адвокатом закоснел ости; впрочем, мы уверены, что он принимал эту закоснелость за что- то доброе, обол ьщаясь (Не которыми сторонами ее, с односто-

ронней точки зремия могущими представляться в поэтическом ила кротком виде и закры вать глубокие язвы, которы е так хорошо видел и добросовестно изобличал Гоголь в других сферах, более ему известных, и которы х не различил в сфере дей ствий Костанжогл о, ему не столь хорошо знакомой . В самом деле, второй том «Мертвы х душ» изображает быт, которого Гоголь почти не касал ся в прежних своих сочинениях. Прежде у него на первом плане постоянно были города н нх жители, преимущественно чиновники и их отношения; даже в первом томе «Мертвы х душ», где является так много помещиков, они изображают ся не в своих деревенских отношениях, а только как люди, входящие в сост ав так назывЖЖого образованного общества, или чисто с психологической стороны . Коснуться не вскользь сельских отношений Го -голь вздумал только во втором томе «Мертвы х душ», и новость его на этом поприще может до некоторой степени объяснить его заблуждения. Быть может, при ближай шем изучении предмета многие из набросанны х им картин совершенно изменили бы свой кол орит в окончательной редакции. Так или нет, но во всяком случае мы имеем положительные основания утверждать, что каковы бы ни были некоторые эпизоды во втором томе «Мертвых душ», преобладающий характер в этой книге, когда б она была окончена, остался бы все- таки тот же самый , каким отличается н ее первый том н все предыдущие творения великого писателя. В этом ручаются нам первые же строки изданных ныне глав:

«Зачем же изображат ь бедность, да бедность, да несовершенство нашей жизни, выкалывая людей из глуши, из отдаленных закоул ков государства? — Чт о ж делать, если уже таковы свой ства сочинителя, и, заболев собственным несовершенством, уже не может о-н изображат ь ничего другого, как только бедность, да бедность, да несовершенства нашей жнзнн, выкалывая людей нз глуши, нз отдаленных закоул ков государст ва?..»

Очевидно, что вто место, сл ужащее программою второму тому, написано уже тогда, как Гоголь был сильно занят толками о мнимой односторонности,

бавить, что точно так же Гогол ь был от цом нашего 'романа (в прозе) и прозаических произведений в драматической форме, то есть вообще русской прозы (не над обно забы ват ь, что мы говорим искл ючител ьно об изящной л ит ерат уре). В самом деле, истинным начал ом каждой ст ороны народной жизни над обно считать т о время, когда эта ст орона раскры вает ся заметным образом , с некот орою энергиею, и прочны м образом ут верж-дает за собою место в жизни, — все предшествующие от ры воч-ные, исчезающие без сл еда эпизодические проявл ения дол жны быть считаемы тол ько поры вами к осущест вл ению себя, но его произведений ; когда он, считая эти толки справедливыми, уже объяснял свою мнимую односторонность собственными нравственными слабостями, — одним словом, оно принадлежит эпохе «Переписки с друзьями»; и однако же программою художника остается, как видим, прежняя программа «Ревизора» и первого тома «Мертвы х душ». Да, Гоголь - художник оставался всегда верен своему призванию, как бы ни должны мы были судить о переменах, происшедших с ним в других отношениях. И дей ствитель-но, каковы бы ни были его ошибки, когда он говорит о предметах для него новых, — но нельзя не признаться, перечитывая уцелевшие главы второго тома « Мертвых душ», что едва он переходит в близко знакомые ему сферы отношений , которые изображал в первом томе «Мертвы х душ», как талант его является в прежнем своем благородстве, в прежней саоей силе и свежести. В уцелевших отрывках есть очень много таких страниц, которые должны быть причислены к лучшему, что когда- либо давал нам Гоголь, которые приводят в восторг своим художественным достоинством, и, что еще важнее, правдивостью и силою благородного негодования. Не перечисляем этих отрывков, потому что мх слишком много; укажем только некоторые: разговор Чичикова с Бетрищевым о том, что все требуют себе поощрения, даже воры, н анекдот, объясняющий выражение: «полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит», описание мудрых учреждений Кашкарева, судопроизводство над Чичиковым и гениальные поступки опытного юрисконсульта: наконец, дивиое окончание отрывка — речь генерал- губернатора, ничего подобного которой мы не читали еще на русском языке, даже у Гогол я8. Эти места человека самого предубежденного против автора «Переписки с друзьями» убедят, что писатель, создавший «Ревизора» и первый том «Мертвы х душ», до конца жизни остал ся верен себе как художник, несмотря на то, чго как мыслитель мм1 забл уждаться; убедят, что высокое благородство сердца, страстная любовь к правде if благу всегда горели в душе его, что страстною ненавистью ко всему низкому и злому до конца жизни кипел он. Чт о же касается чисто юмористической стороны его таланта, каждая страница, даже наименее удачная, представляет доказательства, что в этом отношении Гоголь всегда оставался прежним, великим Гоголем. Из больших отрывков, проникнутых юмором, всеми читателями второго тома «Мертвы х душ» были замечены удивительные разговоры Чичикова с Тентетннковым, с генералом Бетрищевым, превосходно очерченные характеры Бетрищева, Петра Петровича Петуха и его детей , многие страницы из разговоров Чичикова с Пл а-тоновыми, Костанжогл о, Кашкаревым и Хлобуевы м, превосходные характеры Кашкарева и Хл обуева, прекрасный эпизод поездки Чичикова к Аеннцыну, и, наконец, множество эпизодов из последней главы, где Чичиков попадается под суд. Одним словом, в этом ряде черновых отрывков, которые нам остались от второго тома «Мертвых душ», есть слабые, которые, без сомнения, были бы переделаны нли уничтожены автором при окончательной отделке романа, но в большей части отрывков, несмотря на их неотделанность, великий талант Гогол я является с прежнею своею силою, свежестью, с бл агород-ством направления, врожденным его высокой натуре.

13