— Мы заплатим.
— Гм! — Борька задумался. — А сколько заплатите?
— Посмотреть надо. А сумеешь достать?
— Я что хочешь из-под земли достану… Дашь ножик? Сейчас ленточку принесу.
— Настоящую?
— Настоящую.
— Тащи.
Борька поднялся с земли:
— Без обману?
— Точно тебе говорю. Неси. Получишь ножик.
Борька побежал домой.
— В чем дело, Миша? — возмутился Шурка-большой. — Что это за пьесу ты собираешься ставить? Почему я об этом ничего не знаю?
— Я тебе потом расскажу. Это… для другого дела.
— Как это «потом»? Я руководитель драмкружка. Ты не имеешь права меня обходить. Я отвечаю за художественную часть.
— Ну и отвечай, — пожал плечами Генка, — никто тебе не мешает.
— Тише, — остановил их Миша, — Борька…
Подбежал Борька; в кулаке он что-то держал.
— Давай ножик!
— Покажи сначала.
Борька чуть разжал и показал краешек смятой черной ленточки.
Миша протянул руку.
— Дай посмотрю. Может, она не настоящая.
Борька сжал кулак:
— Сначала давай ножик. Не беспокойся, настоящая.
Эх, была не была! Миша протянул Борьке ножик.
Тот схватил нож и передал Мише ленточку. Миша развернул ее.
На потертой ленточке мальчики увидели следы серебряных букв «Императрица Мария».
Теперь беспризорники каждый день приходили на площадку. Они приводили с собой товарищей, играли с пионерами в лапту, в волейбол, слушали Шурины рассказы, но заставить их снять лохмотья было невозможно, хотя стояли жаркие июльские дни.
Воздух был пропитан терпким запахом горячего асфальта. Асфальт варился в больших котлах, дымился на огороженных веревкой тротуарах.
Трамваи, свежевыкрашенные, с рекламными вывесками на крышах, медленно ползли по улицам, отчаянно трезвоня каменщикам, перекладывавшим мостовую. Дворы были завалены паровыми котлами, батареями, трубами, кирпичом, бочками с цементом и известью. Москва восстанавливалась.