Шерли бросила злобный взгляд в сторону говорившей.
— Заткнись ты! — огрызнулась она и громко прищелкнула языком, выражая презрение ко всей палате, да и к целому миру тоже.
Мирна выскользнула из постели и поставила на стол посреди палаты жестянку из-под ячменного сахара.
— Это для монеток!
— Я знаю, что мы с деньгами сделаем! — закричала миссис Холл и захлопала в ладоши. — Мы купим лотерейный билет. Вот и развлечение у нас будет. Будем следить за номерами по газетам.
— Боже ты мой! — простонала Шерли. — А народищу-то нас здесь! Подумаешь, шесть тысяч монет на двадцать четыре души. Да я одна столько в неделю загребала, когда янки были в Сиднее. Эх-эх! — Шерли даже вздохнула, припоминая лучшие времена.
Мирна похлопала по жестянке.
— Итак, состязание начинается, девочки. Подумайте только, у меня завтра рентген, а я не смогу вам рассказать, как там моя каверна.
Шерли вскочила и вытянула тоненькую руку, указывая на Мирну.
— Ага, мисс Мудреная! Первый пенни с вас!
Мирна в ужасе схватилась за голову.
— Боже правый! Ну что ты будешь делать? А я-то еще все старалась о чем-нибудь другом думать.
Мирна отправилась к своей тумбочке, взяла пенсовую монетку и, торжественно вернувшись к столу, бросила ее в жестянку.
— Это для вас урок будет, девочки, выбирайте для разговора темы поинтереснее.
Узенькая полоска неба за веткой перцового дерева в тот ветреный вечер отливала шафраном в лучах заката.
Сестра Конрик остановилась в ногах у Джэн.
— А ну, надень-ка свою пижамную курточку. Ты в ней гораздо лучше выглядишь. А то твой муженек уж скоро придет. Ты не забывай, что у тебя здесь соперниц побольше, чем в старом углу. Там только миссис Майерс этому твоему здоровенному парню глазки строила, а тут ведь Шерли под боком, так что ты уж принарядись как следует.
Джэн послушно надела свою голубую пижамную курточку. Шерли присвистнула:
— Эх! Если бы мне только попался в лапы этакий шикарный верзила!
Она даже глаза закатила.
— Ну-ну, ты можешь не вздыхать и глаза не закатывать. Он парень верный.
— Ха! — Шерли откинулась на подушку и сладострастно потянулась, закинув руки за голову. — Где вы видели такого зверя?
Джэн тоже откинулась на подушку, и впервые за время пребывания в Спрингвейле лицо ее осветила счастливая улыбка.
Барт катил по коридору кресло с горбатеньким Билли Мейном. Билли походя обругал дряхлого старичка, попавшегося им на пути в рентгеновский кабинет, одного из тех, что нанимали здесь за шиллинг в день. Билли находился в Спрингвейле с четырех лет, и собственные родители, наверно, давно уже забыли о нем.
«Какие мысли прячутся за его недетским лицом? — думал Барт. — Только не детские мысли, уж это точно. Слишком долго он пробыл в одной палате со взрослыми мужчинами, чтобы хоть что-нибудь детское уцелело в его языке или в образе мыслей». Билли почти не умел читать и писать, некому было обучить его самым простым вещам, которые должен знать каждый ребенок. Уэстон говорил, что, по мнению врачей, он долго не протянет, и, везя его сейчас в рентгеновский кабинет, Барт думал про себя, что на этой стадии болезни вряд ли даже есть нужда в просвечивании. Но, может быть, в этом состоянии для него вообще неважно, что с ним делают, важно теперь другое: рассматривая неясные контуры его полусгнивших легких, его искривленного позвоночника, врачи смогут узнать нечто такое, что позволит им помочь другим. А может, и помочь Джэн.
Когда Барт рассказал Уэстону о своем разговоре с доктором Хейгом, тот лишь озабоченно кивнул.
— Да при этой болезни никогда ничего нельзя сказать наверняка, — подтвердил он. — Главное — это поддерживать ее дух. Чем лучше настроение у больного, тем больше надежды на выздоровление. Я видел, как выздоравливали люди, которых врачи уже приговорили к смерти…
Барт вкатил кресло с Билли в рентгеновский кабинет. Воздух здесь был спертый, все равно что в лисьей норе. Больному приходилось стоять, вдыхая пропитанный запахом потных тел воздух и глядя на рентгенолога, сидящего перед вертикальным экраном в свинцовых перчатках и свинцовом фартуке поверх белого халата, в ожидании, пока не привыкнут глаза. Но вот смутные очертания окружающих предметов начали проясняться, послышался шорох, короткий, отрывистый смех и густой гортанный голос доктора, со странным акцентом произносивший знакомые имена.
Стоя со списком больных в руке за экраном, около скрытой под абажуром лампы, повернутой так, чтобы свет не слепил глаза доктору, Барт всякий раз, когда больной подходил к светящемуся экрану, начинал испытывать сомнения: ведь на этом экране в темноте трепетал живой человеческий организм — слабо пульсировало сердце, шевелилась диафрагма, проступали очертания легких, сжатых пневмотораксом, тени ребер и весь скелет — оболочка человеческого тела.
То же сомнение шевелилось в нем, когда ему показывали рентгеновский снимок Джэн. Откуда им знать? Как смогут они по этому снимку судить о том, что происходит у нее внутри?