— Приятные вести.
Дорин поправляется, Джэн испугана и подавлена. При этой мысли он ощутил безотчетную грусть.
Джэн с горечью подумала, насколько все было бы легче и для нее и для Барта, если бы она, как Дорин, могла с самого начала поехать куда-нибудь, где за ней бы по-настоящему ухаживали, если бы с самого начала они не терзались этой вечной заботой о деньгах.
— Ты не напишешь ей от моего имени? — Джэн опустила глаза. — Сестра Конрик считает, что мне для полного отдыха неплохо было бы примерно с месяц не писать совсем.
Что-то оборвалось у Барта внутри.
— Ну конечно. А где письмо Дорин?
— В верхнем ящике.
Барт вынул письмо, и пальцы его при этом дрожали. Может, они нашли у нее еще что-нибудь. Уэстон сказал ему, что, когда больному запрещают писать, это обычно значит, что дела его не особенно хороши. Но он не находил в Джэн никакой перемены. Ничего, кроме того, что глаза ее смотрели все время куда-то мимо него. Это было так не похоже на нее. Но ведь тот же Уэстон говорил ему еще, что при туберкулезе ни о чем нельзя судить по внешности больного.
Простившись, наконец, с Джэн, Барт остановился поговорить с сестрой Конрик.
— О нет, ничего страшного, — ответила сестра на его расспросы, — просто я считаю, что если дать им в самом начале по возможности более полный отдых, то это только на пользу. А писать письма — это так утомительно.
— Мне показалось, что она что-то нервничает.
Сестра испуганно зашикала на него.
— Да, они все страшно взвинчены. У нас на той неделе был смертный случай, прошлой ночью был второй, ну, а ведь вы знаете, что за народ туберкулезники. У них примета: где второй, там всегда и третий. Так что мне на этой педеле достанется: каждая будет за температурой следить, как кот за мышью, и каждой будет казаться, что у нее кровохарканье началось.
— Но это же бесчеловечно так делать. А нельзя ли было б особенно тяжело больных совсем отдельно класть, как в мужской палате?
— Вы здесь много чего бесчеловечного найдете, мой мальчик, и в самом скором времени. Но мы все делаем, что возможно. У меня их здесь двадцать четыре души и двадцать две на веранде, так что прикиньте, как со всеми управиться, да еще женщине.
— Да я не вас имел в виду, сестра. Мне о вас Джэн много рассказывала.
— Ну, а теперь отправляйтесь, отдохните сами и не принимайте все это так близко к сердцу, а то вы здесь долго не продержитесь.
Сестра Конрик потрепала его по плечу и отправилась обратно в палату.
Глава 41
Тишина в третьей палате была обманчивой, под ее покровом таился страх. Поглядывая украдкой на соседок, Джэн думала, что об их мыслях нетрудно догадаться. Они молча измеряли себе температуру и записывали ее, не произнося ни слова. Каждая боялась взглянуть в лицо соседке. Каждая боялась, что в глазах ее прочтут этот немой вопрос, и каждая боялась прочесть этот вопрос в глазах соседки.
Завтрак они съели без обычных жалоб на еду, а многие даже съели все до крошки. И только миссис Лэмберт отодвинула тарелки, так и не притронувшись к ним. Взглянув на нее, Джэн торопливо опустила глаза и заставила себя приняться за безвкусный завтрак. Медленно, через силу, она все-таки съела его. В еде сейчас было ее спасение.
Вошла сестра Конрик. Она поздоровалась с преувеличенной веселостью, заявив, что это их счастье, что они сейчас в помещении, потому что на улице страшное пекло, дует западный ветер — вообще сущий ад. Она пересказала им несколько сенсационных санаторских сплетен, которые в другое время вызвали бы целую лавину жадных расспросов. Но сегодня все попытки сестры отвлечь женщин от их неотвязных мыслей о собственной судьбе пропали даром. Сестра остановилась у койки миссис Лэмберт и стала выговаривать ей за то, что она не съела свой завтрак.
Голова миссис Лэмберт конвульсивно дернулась на подушке, худая шея вздрогнула. Взглядом затравленного зверька она скользнула по палате, остановилась на мгновение на пустой койке у двери, потом снова встретилась с глазами сестры. Она поднесла обратную сторону ладони ко рту и, вздрагивая всем телом, прижимала ее к губам. Потом разразилась громкими неудержимыми рыданиями. Сестра Конрик вздохнула и отправилась за нюхательной солью.
Джэн взяла книжку и отвернулась, стараясь не слышать этих безудержных рыданий. Нет, ей нельзя расстраиваться, она не может позволить себе этого. Она приехала сюда выздоравливать и не позволит, чтобы из-за каких-то глупых суеверий у нее снова началось обострение.
Мало-помалу рыдания стихли, и палата замерла, изнывая под раскаленной железной крышей от полуденного зноя, в котором, словно нечто весомое и осязаемое, повисла тишина.
«Она старается отвлечь нас от этого», — подумала Джэн, когда сестра Конрик снова вошла в палату, полная радостного возбуждения, которое, впрочем, никого не обмануло.
— Хотя вы и не заслужили такой хорошей сестры, как я, — сказала она, — ну, уж что поделаешь, раз я вас всех так люблю. Я тут из-за вас целую битву с «властями» выдержала и добилась, чтобы разрешили для вас передать концерт по заявкам вместо репортажа о крупнейших скачках сезона, который мужчины требовали.
За право выбирать программу для внутренней трансляции по радио между палатами шла обычно самая яростная борьба, и одни всегда оставались в твердой уверенности, что предпочтение отдают другим. На этой почве между женскими и мужскими палатами царила постоянная вражда: женщинам казалось, что передается слишком много спортивных репортажей, мужчины же были убеждены, что кто-то из тех «наверху» нарочно выбирает всю эту слюнявую бабскую дребедень, именно в те самые часы, когда можно услышать интересные спортивные репортажи.
Сестра Конрик обегала всю палату, расспрашивая, что бы они хотели услышать. Но третья палата никак не могла сделать выбор. Мирна, миловидная молоденькая учительница, предложила «Час классической музыки». Джэн поддержала ее, но на них зашикали сразу с полдесятка голосов и их обозвали «мудреными» и «задавалами».
Сестра Конрик останавливалась у каждой койки.