«Если я уеду, — сказал он себе, — Джэн поймет, что я не смог вынести этого. А если я не могу вынести этого, то почему же должна она?»
Он повернулся и снова вошел в комнату. Вбежал Уэстон.
— Мориарти с восемнадцатой койки нужна утка. Возьми ее в стерилизаторе и пойдем со мной — я покажу тебе, как это делается. Он очень слаб. Его нужно поднимать очень осторожно, а то у него кожа на спине полопается и тогда уж не заживет.
Барт вытянул утку из стерилизатора и отправился вслед за Уэстоном выполнять свое первое задание.
Уже к середине первого дня работы Барт едва волочил ноги от усталости.
В палате было тридцать больных: двадцать внутри и десять снаружи — на веранде. Вначале он видел одни только лица: лица болезненно желтые, лица грубые, лица сияющие, розовые, молодые и старые — самые разные лица, и люди здесь тоже были самые разные, начиная с семидесятидевятилетнего дедушки до двенадцатилетнего горбатого мальчугана — правда, двенадцатилетний Билли Мейн уже так давно лежал в санатории что тоже скорее напоминал сморщенного старичка, чем ребенка. Сейчас он сидел на постели, уставившись на Барта, пижама его была расстегнута, и голова под тяжестью горба склонялась на худую костлявую грудь. Билли провел восемь лет в мужской палате в Спрингвейле, и мир обыкновенного детства, наверно, показался бы ему совершенно чуждым и непонятным. Сейчас он махал тоненькой, как прутик, ручкой и, подражая взрослым больным, матерился, требуя у Барта утку.
Потом Барта вызвали раздавать ужин под придирчивым надзором сестры Суэйн. Была только половина третьего, но в санатории приходилось начинать ужин очень рано, иначе из-за недостатка обслуживающего персонала они бы не управились с ужином до ночи. Барт удивлялся, что больные вообще хоть что-то едят в эту послеполуденную январскую жару. Барт подал старику, известному здесь под именем Папаши, тарелку, на которой для быстроты были положены вместе и салат, и мясо, и хлеб, и масло. Папаша пытался усесться прямо, пока Барт подкладывал ему под спину подушки, и при этом стонал.
— Чертов ревматизм просто покою мне не дает, — пожаловался он и взял тарелку скрюченной, узловатой рукой.
— Фу! — Он ткнул в холодный кусок сосиски искривленным, распухшим в суставах пальцем, — такие грузчику жрать впору. — И он пристально посмотрел на Барта. — Я слышал, у тебя хозяюшка в третьей палате.
— Верно. — Барт только подивился, как быстро распространяются здесь слухи.
— Ну, так вот, если хочешь, чтоб она поправилась, то ты ей лучше пожевать что-нибудь купи, когда пойдешь в город, потому что после вот этого она до самого завтрака ничего больше не получит, кроме стакана молока, это уж точно.
— Хорошо, Папаша, так и сделаю.
Старик пожевал кусок хлеба беззубыми деснами.
— И ты не беспокойся. Тридцать лет назад доктора говорили, что мне жить остается шесть месяцев, а я уж трех докторов пережил.
И он беззвучно засмеялся, не скрывая, что гордится этой своей живучестью.
— Я и еще двух схороню, будь уверен, — добавил он, когда Барт принес чай его соседу.
До сих пор болезнь существовала для Барта лишь как мир женщины, с ее вечными заботами о своей внешности, с ее стремлением сохранить привлекательность в любых условиях. Здесь же все было по-другому. Здесь тоже был мир, где царила болезнь, но все же это был мужской мир — более жестокий, резкий и грубый. Мужчины, лежавшие здесь, тоже были больными, но все же это были мужчины. И они сохраняли свой соленый хлесткий юмор.
Палата № 21 была палата нелегкая. У нескольких больных туберкулезный процесс зашел уже далеко, и за ними требовался особый уход, а сестра, дежурившая здесь, старалась почти всю работу переложить на санитаров. Она была низенькая, пухлая, лицо у нее все время было какое-то обеспокоенное, а характер несдержанный.
— У нее язык, ну, просто крапива, — пооткровенничал с Бартом Гарри Пэкстон, один из больных, лежавших на веранде.
— Только что вот язык, а так сестра она совсем паршивая, — добавил его сосед. — Поговаривают, она раньше за слонами ухаживала в зоопарке.
Пэкстон сочувственно подмигнул Барту.
— Да, друг, ты у нее попрыгаешь.
— Ух! Она такая тварь ленивая! Никогда лишний раз задницу не поднимет. Помирать будешь, а она только завопит, чтоб санитар пришел. Да вот, слышишь!
В окно донесся голос сестры Суэйн:
— Куда он запропастился, этот новый санитар, что у него, ноги отнялись, что ли?
Барт вышел из палаты.
В тот вечер Барт чувствовал себя таким усталым, что не мог ни переодеться, ни навестить Джэн. Он с изумлением смотрел на Уэстона, который, казалось, нисколько не устал и еще уселся за стол заниматься — такой же подтянутый, аккуратный и энергичный, как утром.
— Диву на тебя даюсь, Джэк. Просто не знаю, как тебе это удается. Я тебя вдвое больше и то едва до дому дополз после работы!
Уэстон едва заметно улыбнулся, обнажив выпирающие вперед зубы.
— Ты слишком много бегаешь. Учись беречь свою энергию. Нельзя сказать, чтобы ты не то делал, что надо, ты просто все не так делаешь.