Идет себе, снежком похрустывает. Или уже нет, не «кровавый»? В конце декабря, а не 9-го января, как у нас, обошлось тихо, слава Богу. Этот «верноподданнический адрес» не «выстрелил» как ультиматум Гапона из нашей истории. Да еще Шантунг — так вовремя, так в жилу! Так что «столыпинскими галстуками» пока даже не пахнет…»
— Василий Александрович, я для начала хотел у Вас спросить кое о чем. Еще когда мы с Императором германским Вам и вашим людям награды жаловали. Но потом мне подумалось, что тет-а-тет будет, наверно, правильнее…
Царь взял короткую паузу, задумчиво, вскользь посматривая не в лицо, а куда-то ниже, на украшенную ярко блестевшими на солнце орденами грудь Василия. Наконец, коротко, но уверенно глянул прямо в глаза:
— Скажите, капитан, сколько времени Вам потребуется, чтобы умертвить идущего рядом с Вами человека? Если он не ожидает?
«Так. Ну вот! Началось…»
— Секунда. Может быть две или три, если он готов к атаке или вооружен, Ваше величество.
— Угу. Ну, да… Я со слов Михаила примерно так и предполагал.
Василий Александрович, а Вы понимаете, хорошо ли осознаете, что вот сейчас я, главный виновник многих бед российских, возможно, даже гибели в будущем миллионов наших соплеменников и среди них кого-то из Ваших родственников, от Вас всего лишь на расстоянии вытянутой руки?
— Ник… Государь, я надеюсь… Я очень надеюсь, что это уже не так.
— Предположим. Поскольку, как я понимаю, многое уже действительно поменялось. И, даст Бог, в лучшую для России сторону. Особенно если учесть такую «мелочь», как победа в этой войне. Повода нашим внутренним врагам для начала вооруженной смуты мы также сумели не дать. Об этом Вы знаете, конечно. А кое-кого и нейтрализовали уже. Так ведь у Вас там ЭТО называют?
— Да, Ваше величество.
— Холодное слово. Неприятное. Лишенное всяких эмоций. Профессиональное, как… как стук гильотины, ей Богу, — Николай тяжко вздохнул, — Рубикон этот нам перейти было очень трудно, Василий Александрович. По-христиански, тяжело. Это, как правильно подметил Михаил, сродни трагедии врача-терапевта, осознавшего вдруг, что его пилюли и микстуры уже бессильны, и последняя надежда пациента — скальпель хирурга.
Но в том, что удалось удержать страну от братоубийства — огромная ваша заслуга. За что лично Вас с Всеволодом Федоровичем и Михаилом Лаврентьевичем, как и господина Лейкова, я искренне благодарю. То, что вы сделали для России, да и для меня, для моих детей, вряд ли можно оценить простыми наградами. Так что все мы — ваши должники теперь, — Николай улыбнулся, — Откровенно говоря, до сих пор поражаюсь, как это вам удалось разворошить наше сонное царство. Ведь еще год назад я совершенно искренне считал, что все в России налажено, все идет правильно, а если и есть отдельные досадные моменты, то они не портят общей картины.
Но, слава Богу, это уже дела прошлые. Страна уже катится по другим рельсам, хоть кто-то этого и не понимает пока.
Теперь о заботах насущных. Они не успокоились, наши недруги, знаете ли. Как доморощенные, так и особенно, заграничные. И шарады нам новые подбрасывают. Вот сейчас, похоже, попытаются, как в 78-ом, вытащить наш победный мирный договор на европейский Конгресс. Так что испытания нам впереди предстоят не легче военных.
А вдруг я, таки, да и не справлюсь? И как там, У ВАС, так и здесь, возьму, да и опять «наворочаю дел», как Михаил Лаврентьевич как то высказался. Не боитесь? Что тогда со мной будете делать? — на губах Николая играла легкая усмешка, но глаза оставались серьезными, изучающими. Казалось, что он старается проникнуть не только в мысли собеседника, а в самую его душу…
Такого взгляда от царя, чей интеллект Василий изначально склонен был считать не шибко великим, он не ожидал. Как и ТАКОГО первого вопроса «в лоб». И, черт возьми, такого бесстрашия! Или же безрассудства? Нет, тут, похоже, что-то совсем другое. То ли фатализм, то ли жертвенность, то ли?.. А может быть это и есть то самое, осязаемое «Величество»? Порода? Кто ж его знает…
Но отвечать нужно. А раз нужно отвечать ЦАРЮ, то отвечать правду. Как на духу.
— Тогда, Николай Александрович, Вас придется судить.
— Угу. Вот так вот. Судить Императора. Замечательно. И кто же этим займется, позвольте полюбопытствовать?
— Народ русский.
— Народ? Русский? Занятно. А в ВАШЕЙ истории получилось что? Если мне Михаил Лаврентьевич все изложил верно, то ни суда не было, ни следствия. И только сговор кучки иудеев, поляков, латышей, австрияков и разных прочих инородцев, которых наш русский народ с рабской смиренностью слушал, и которым безропотно подчинился…
— Далеко не безропотно, Ваше Величество…
— Да, конечно, гражданская война… Но что в итоге?
Хотя, собственно говоря, может, Вы и правы. Особенно рассуждая с высот лежащего между нами столетия и вашего образования. Ведь Вас ТАМ учили, что революция это хорошо и правильно, что отжившее должно освобождать дорогу новому. А если не уходит само, то сметать, выжигать как скверну, каленым железом.
Я это все понимаю, конечно. Как понимаю и то, что со стороны государственной власти и дворянства было наделано много ужасных ошибок, приведших народ наш к озлоблению. Но скажите, вот когда возводят на эшафот человека действительно виновного, осужденного судьей, это — правильно? Вы же сами сказали — «судить»?
— Да, Ваше Величество. Так я и считаю. Так — правильно.
— Наверное. Но за что умерщвлять его детей, жену, друзей? Конечно, на все есть воля Всевышнего, — Николай коротко перекрестился, — Но у меня такое зверство просто не укладывается в голове! И кинуть невинноубиенных в яму в тайге. Как такое возможно, Василий Александрович?
— Это мерзость, конечно. Но ведь и гражданская война после революции, Николай Александрович, это явление само по себе страшное, вынуждающее творить жуткие вещи.
В такое время в смертельной схватке за власть побеждают не мораль и честь, а беспощадность и решительность. Если уничтожить бывшего властителя и его близких, то пресекается вероятность реставрации династии. Вы же помните пример французов. А, кроме того, после их гибели некому будет потребовать деньги правившей семьи, вложенные в иностранные банки.