Почему патриарх семьи Романовых внезапно поддержал «реформаторский зуд» Николая, никто так и не узнал. Эту тайну он через четыре года унес с собой в склеп. Возможно, дело было в том, что он с уважением относился ко многому, что в свое время делал, но так и не успел довести до ума, Александр II? Кто знает…
Первым к микрофонам, установленным на перилах трибуны у Адмиральской пристани Владивостокского порта, подошел командующий Маньчжурской армией генерал-адъютант Оскар Казимирович Гриппенберг.
Несколько секунд бравый фельдмаршал, нахмурив густые брови и всем своим видом давая собравшимся прочувствовать вкус момента, пристально всматривался в лица офицеров стоящих перед ним. И вдруг, слегка искаженный несовершенством усилителя, громовыми раскатами загудел на всю набережную через четыре громкоговорителя его зычный голос: «С Победой Вас, Русские Воины! Войне — конец! Ура!»
Ответное «Урра-а-а!!!», исторгнутое снизу тысячами глоток, мгновенно подавило мощь всей лейковской электроники, которая, кстати говоря, до этого путешествовала к Токио и обратно на борту рудневского флагмана, на случай если бы пришлось заниматься массовой информацией и пропагандой при вступлении в японскую столицу. Но там, слава Богу, обошлось. Не пригодилась…
Не любитель цветистых фраз, Оскар Казимирович, говорил четко и размеренно. Как команды рубя короткие фразы. Вначале он поблагодарил моряков за всю ту боевую работу, без которой успехи армии, как под Артуром, так и под Токио, просто были немыслимы. Затем особую хвалу воздал офицерам и солдатам Щербачева. И это понятно: сам гвардейский офицер и генерал «со стажем», он особо внимательно следил за боевыми успехами гвардейцев. После чего, упомянув о решении Государя из особо отличившихся во время боев на Квантуне, в Маньчжурии и в Японии воинов сформировать несколько новых гвардейских частей, отметил, что списки кандидатов в гвардию он с дозволения Императора будет рассматривать лично.
Коснувшись проблем с предстоящей демобилизацией, Гриппенберг подробно остановился на предполагаемых сроках отдачи приказов по этому вопросу и общем порядке отправки демобилизуемых в Россию. При этом он сделал особый акцент на запущенной в западных и центральных губерниях переселенческой программе. А также на разнообразных льготах, которые по решению Государя должны будут получить демобилизованные из армии и с флота военнослужащие, изъявившие свое желание остаться жить на Дальнем Востоке и в Маньчжурии.
Ведь по любому лучше, если на новых землях Империи, а в том, что Китаю они уже принадлежать не будут, никто не сомневался, право первенства и выбора мест для проживания и земледелия получат те, кто за них сражался. Те, кто уже знает этот край «в лицо», а не по лубочным картинкам и рекламным листкам.
Особенно важно это для крепких, молодых крестьянских мужиков, уже увидевших плодородную силу этих земель и знающих, что дома, за Уралом, их и их семьи ждут чересполосица, диктат общинных стариков, перспектива голода в случае недорода или неурожая, да кулак-ростовщик. Да и когда еще в центральной России или Малороссии реформа будет доведена до конца? А здесь, с опорой на обновленное уложение законов о крестьянстве, жить по ним можно начинать уже завтра.
Обещанный поселенцам перечень льгот действительно впечатлял. В Высочайшем Манифесте Николая II «К доблестным Героям нашим, воинам русской армии и флота», опубликованном 26-го февраля, говорилось о первоочередном наделении бесплатной хуторской землей демобилизуемых военнослужащих Маньчжурской армии, ТОФа и казаков — участников боевых действий, решивших остаться жить здесь и вести личное крестьянское хозяйство. Лица крестьянского сословия из их числа и члены их семей получали госгарантию беспрепятственного выхода из своей «домашней» крестьянской общины и право на немедленную денежную компенсацию за оставляемую общине надельную землю и недвижимое имущество.
Раздача и разверстка земель для ветеранов войны будет начата не позже трех месяцев после выхода приказов о демобилизации. Размер бесплатного надела определен в 20 хуторских десятин как самому демобилизуемому, так и прочим членам его семьи мужеского пола, при условии их переезда на Дальний Восток для постоянного проживания. Сам переезд семьи поездом или пароходом — за царев кошт.
К каждой такой 20-десятинной доле полагается бесплатно лошадь, винтовка-драгунка, 100 патронов к ней, тесак и новый комплект обмундирования. В него входят: шапка-ушанка, ватник, стеганые брюки, рукавицы, валенки с калошами, сапоги, отрезы сукна, ситца и фланели, летние брюки, по три гимнастерки и комплекта исподнего, ремень, фляга и лопатка. Кроме того государство брало на себя половину расходов по перевозу с семьей демобилизанта — будущего хуторянина, ее скарба, одной-двух голов крупного рогатого скота и до шести голов мелкой живности и птицы, не считая кошек и собак, с дорожным кормовым фуражом.
Правительство выступало гарантом выдаваемой демобилизуемому долгосрочной низкопроцентной ссуды в Крестьянском банке для строительства дома, надворных построек, приобретения сельхозинвентаря и семенного материала на первый посевной год. А также беспроцентных «подъемных» в Русско-Китайском банке на семь лет в сумме 150 рублей для поселенца-единоличника и 350 для ветерана, перевезшего в Маньчжурию свою семью. Особое внимание проявил Государь о тех, кто сражался храбро и доблестно: Георгиевским кавалерам подъемные увеличиваются на 25 %, а заслужившим за эту кампанию два ЗОВО и более — на 50 %. Ничего подобного история России еще не знала…
В частях и подразделениях вовсю шло брожение — многие мужики-сослуживцы, решившие для себя немедля воспользоваться невиданной царевой милостью, сбивались в ватаги, вернее «переселенческие артели». Ведь миром, оно, и дома сподручнее ставить, и стражу вести, а если еще и почитать присланные специально из столицы умные книжки, то получается, что и поля обрабатывать. Да и жить рядом с соседом-товарищем, с которым ты делил и армейскую кашу, и японскую пулю или осколок, которого ты знаешь и в которого веришь, — «этот не выдаст», разве не правильно? Так что налицо было зарождение новой формы сельской общины, связанной не общей собственностью, а общим интересом. Житейским и экономическим.
Весь этот процесс поручалось организовать и координировать генерал-лейтенанту Флугу и его оперативному штабу. И дабы обеспечить выполнение монаршей воли по заселению дальневосточных рубежей России достойным и надежным русским людом, Гриппенберг призвал всех армейских и флотских офицеров активно включиться в работу по разъяснению рядовому и унтер-офицерскому составу положений царского Указа, выпущенного по данному поводу.
После чего, еще раз поздравив всех с победой, командующий армией уступил место у микрофонов командующему флотом.
Степан Осипович еще выглядел неважно после ранения. И, похоже, что и чувствовал себя не ахти, поэтому на всякий случай его слегка страховали штабные флаг-офицеры Дукельский и Щеглов, вставшие рядом и чуть позади него. Отдышавшись после подъема на трибуну, Макаров окинул взглядом притихшее людское море внизу и негромко, но вполне отчетливо, произнес:
— Спасибо… Спасибо, мои дорогие… Дело сделанное — славно! Царствие Небесное и память вечная всем братьям нашим — русским воинам во брани почившим. Слава и почет живым! А деяния ваши ратные и доблесть — потомкам в пример!
Может, скажет кто, что, мол, не велика честь и слава для нас, азиатов побить? Пусть он этими словами и подавится! Или уже не помнит матушка-Россия иго монгольское да крымчаков набеги? Азиат в бою стоек и неистов. В достижении цели своей упорен, находчив и хитер. Так что противостоял нам противник вполне достойный. Нам ли теперь об этом не знать, и этого не помнить?
А то, что за спиной у японцев стояли и всячески помогали им англичане и американцы — про то особый сказ. С холодной головой и без лишнего азарта на то смотрите. Но сам факт этого бесспорен, и победу вашу только лишь возвеличивает…
Много добрых слов хочу сказать всем вам. Морякам, гвардейцам, армейским героям нашим и славным казакам. Но, простите, дорогие мои, не сегодня, — эскулапы столичные пять минут только дали. Вон, уже ручками машут, боятся, что простужусь. Я пока их пленник, — рассмеялся Макаров, — И их иго медицинское стоически терпеть обязан.
Но, дайте только срок, мои дорогие: вот силенок поднаберусь, и мы с вами флот наш российский поставим так, что англичане и американцы все от досады усохнут! Прочие же — завидовать будут. Да и про армию не забудем, не сомневайтесь. И впредь, учтите — мы, моряки и армейцы, одному царю и одному народу служим. И Бог над нами один. Так что и в мирное время гоните прочь все ведомственные усобицы, в единстве — сила наша!
А сейчас вам самое важное, то, что на сегодня осталось, Всеволод Федорович и Михаил Александрович скажут. Спасибо! С Победой, чудо-богатыри! Ура!
Пока Степан Осипович при помощи своих флаг-офицеров спускался с трибуны и не спеша шел к карете, раскатистое «Ура!» подобно волнам бурного прибоя катилось над набережной и рейдом. Флот боготворил своего командующего.
И все-таки, первым, кого собравшиеся не только провожали громовым «Ура», но им и встречали, был Руднев. Выйдя к микрофонам, он, казалось, поначалу никак не мог собраться с мыслями, или просто сознательно наслаждался мгновениями своего триумфа. Молча, с достоинством, пережидая устроенную ему овацию.
Но на самом деле в душе у Петровича в этот момент бушевала настоящая буря: сколько всего нужно было пройти, испытать, претерпеть ради вот этого одного момента! Ради заслуженного им вполне права обращаться к элите наших флота и армии, причем обращаться, зная, что каждое твое слово будут буквально ловить. Что все, что ты скажешь сейчас, — поймут. И поймут правильно…
Он пристально всматривался в лица людей внизу перед собой. В знакомые и в неизвестные, а в голове билась сумасшедшая мысль: «Господи! А ведь если бы не мы… Если бы не Вадим с его папашей и их олигархом с погонялом Анатом, благодаря чьей фантастической жадности весь этот не менее фантастический пападос и произошел, то каждый третий из стоящих перед ним офицеров был бы обречен не пережить этой войны!
Кто-то из них должен был погибнуть вместе с Макаровым на взорвавшемся «Петропавловске». Кого-то нашли бы осколок, пуля или штык во время четырех штурмов Порт-Артура. Кому-то предстояло взойти на страшную Цусимскую Голгофу эскадры Рожественского. Кто-то лег бы в безвестные могилы на склонах маньчжурских сопок. Чьи-то кости грызли бы одичалые псы в гаоляне вдоль мандаринской дороги…
Но здесь и сейчас этого уже не будет! Здесь и сейчас, карты судьбы легли совсем по-другому. И история России уже идет по новому, неизведанному пути. А каким он будет для нее — во многом теперь зависит и от них. От них от всех. Ныне — живущих…
Петрович говорил долго. Первые фразы он выдавливал из себя с трудом. После Гриппенберга и Макарова, сумевших завести аудиторию почти до точки кипения, спускать людей на грешную землю для работы над ошибками и уяснения будущих трудовых планов было тяжко. Тяжко, но надо…
Однако, вскоре он с облегчением понял, что общество внемлет ему с вниманием ничуть не меньшим, чем до этого обоим командующим, а, возможно, и с большим: слишком животрепещущих он тем касался.