– Тогда давайте попробуем, брат мой, – сказал он потом. – Пролайте-ка собакой.
– Какой собакой?
– Например… например, вы старый, паршивый пёс…
– Кто, я пёс?!
– Да, да. Вы старый, паршивый пёс. Целыми днями лежите на улице у ворот, греясь на солнышке, ни на что не обращаете внимания. Вам всё надоело, всё приелось. Но дети, бегающие на улице, беспрестанно докучают вам. То привяжут к вашему хвосту пустую консервную банку, то дёрнут за вашу вонючую шерсть. Всё это вы терпеливо сносите, потому что привыкли к шалостям детворы. Но вот какой-то прохожий зазевался и наступил на ваш грязный хвост. Скажите, что вы тут сделаете?
– Я подниму морду, прорычу «ыр-р-р-р!» и останусь спокойненько лежать на месте, – ответил я не задумываясь.
– Браво! Видно, есть в вас божья искра, брат мой! Немного подзаняться, и будет у театра неплохая собака.
Потом меня прослушал Акыл Тургунов, главный режиссёр театра. Он собирался поставить пьесу, где собака играет одну из главных ролей.
– Старик, пролайте собакой, у которой недавно родились щенята, – попросил Акыл Тургунов.
Я пролаял.
– Нет, не так, – покачал головой режиссёр. – Вы не передаёте материнскую ласку и нежность, старик. Повторите, пожалуйста. Я повторил.
– Не годится, – махнул рукой Тургунов. – Вы не вживаетесь в образ, старик.
– Я вживусь, вот увидите! И ласку передам, и нежность – всё, что хотите! Только не отказывайтесь от меня!
Акыл Тургунов близко поднёс свой острый нос к моему уху.
– Выслушайте меня внимательно, старик, – зашептал он горячо. – И всё, что услышите, зарубите себе на носу. Наш театр переведён на хозрасчёт. Если касса пуста – пусто и в наших карманах, понимаете?
Я кивнул.
– Если мы выдадим слабый спектакль, если наши актёры будут играть кое-как, то зритель к нам больше не пойдёт. Кто останется в накладе? Мы с вами. Спектакль должен быть живым, интересным и реалистичным. Услышав лай собаки, зритель не должен думать, что это лает Хашимджан Кузыев. Он должен думать, что это лает настоящая собака. С четырьмя ногами, с хвостом и пастью. Вы меня понимаете, старик?
– Понимаю.
– В таком случае, старик, идите и репетируйте. Встретимся через неделю.
Итак, меня приняли на работу. С месячным испытательным сроком. Зарплату обещали выплачивать сдельно. Место в общежитии дадут через месяц, если зачислят в штат.
А пока посоветовали снять комнату. Мне это было на руку, потому что в общежитии я не смог бы репетировать.
Теперь всё зависело от меня самого.
С помощью волшебной шапочки я разыскал не комнатку, а небольшой дом с двориком, на окраине города. Прибив к калитке дощечку с надписью «Осторожно, во дворе злая собака!», приступил к репетициям.
В день я вживался в образы нескольких собак. В первой половине скулил, как голодный, осиротевший щенок. Потом лаял собакой, которая защищает своих детей. Во второй половине дня, и особенно по ночам, выл страшным голосом волкодава.
Спал я не на кровати, а у дверей, постелив под себя ветхий тюфячок. Научился просыпаться от малейшего шороха, как настоящая собака, и выть на луну.
Мои старания не прошли даром. Режиссёр слушал, как я лаю и вою, и с удовольствием жмурил глаза. Потом хлопнул меня по плечу и радостно воскликнул:
– Да вы гениальный артист, старик!
Наконец выпустили на сцену. Как договаривались, мне заплатили сдельно: сказал один раз «Гав!» – две копейки, два раза гавкнул – четыре копейки. На первом же спектакле я нагавкал на три рубля семьдесят четыре копейки. «Если и дальше буду так хорошо зарабатывать, – думал я с радостью, – то в конце месяца пошлю домой посылку с гостинцами».
Но не знал я, что на земле ещё существует чёрная зависть и что некоторые люди могут позавидовать даже собаке.
Работал у нас человек по имени Карим. Его причёска походила на гнездо цапли. И ноги были длинные и тощие, как у цапли. Так вот, этот Цапля почему-то с первого взгляда возненавидел меня. Когда зрители аплодировали мне, он с отвращением затыкал уши. Когда Акыл Тургунов хлопал мне по плечу и говорил: «Молодец, старик!» – он отплёвывался и убегал со сцены. «Я ему ничего плохого не сделал, – думал я. – Если не любит, пусть не любит?!» Не знал я, что он пойдёт на подлость.