Повесть о Воронихине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Правильная думка! – похвалил Гаврила. – Учись по книгам, учись у мастеров своего дела, да не избегай и народной, вековечной мудрости. Старики, они тоже кой-что знали, на своем побыте-опыте простую, но верную науку достигали.

Андрей молча слушал и пропускал мимо ушей своих поучения матери и Гаврилы. Все мысли его были устремлены в другую, еще неизведанную, заманчивую жизнь, начало которой приближалось.

Гаврила Юшков с сожалением расставался с Андреем и в то же время радовался, что лучший его ученик едет в надежное место, что счастье свое он получит в Москве, получит и не выпустит из рук.

– Ну, дитятко, и меня, старика, вспомни в добрый час, – проговорил Юшков, – думно мне, что лихом-то меня поминать незачем. Ну, было раз, не сдержался, отхлестал. Это и забыть не грешно…

– Только добром помяну, Гаврила. Сам знаешь, товарищи иногда посмеивались, дескать «Воронина» ворона на хвосте принесла, безродностью, безотцовством по глупости попрекали. Обидно было слышать. Не драться же стало супротив нахальных. Одно, Гаврила, немало меня радовало, что ты, учитель и воспитатель, заменял мне отца родного… Мама, ты не плачь. Вон, кажись, из-за поворота барки выплывают, пристанут здесь или нет?.. – Андрей поднялся с луговины и посмотрел из-под козырька фуражки. – Да барки – не то демидовские, не то чьи-то еще…

– Не пристанут, в лодке выедем, посадим, – успокоительно заметил Гаврила и тоже поднялся.

Он поглядел в сторону верховьев Камы. Барки целым караваном медленно тянулись одна за другой, блестя на солнце выскобленными сосновыми бортами. Пока караван не подошел к пристани, старый иконописец решил сказать Андрею, быть может не первый раз, то главное, что могло пригодиться Андрею в жизни:

– Желаю я тебе, Андрейка, сделать в жизни приметное. Через заметные труды и сам станешь замеченным свыше и заметным среди людей. А для сего учись, не щадя сил, коих у тебя на всю жизнь хватит. Зодчество без прочих тому способных наук не дается. Науки постигай. Что сам придумаешь, ищи повод отвергнуть, и еще и еще раз подумай, чтобы новые мысли были еще лучше и ценнее первых попавших. Размышляй – думать полезно. Душой и разумом чувствуй красоту и создавай творения, глаз радующие и на добрые деяния других позывающне. Береги свежесть ума и памяти. Избегай всяческого дурного. В жизни случаются невзгоды, будут затрещины и тебе, а ты обдумай, как пользу извлечь из неприятностей, как из беды победителем выйти. Будешь богат, – и это может случиться благодаря таланту и способности быстро пробиваться в люди, – так ты богатство используй для досуга, а досуг употреби на приобретение знаний, на развитие ума. Дурак тот и прощелыга последий, кто богатством не умеет пользоваться ради добрых дел, а тратит деньги на роскоши, на пьянство и прочие пагубные безделия…

Воронихин слушал последние наставления Гаврилы. Слова старого иконописца совпадали с его собственными думами о будущем. Он уезжал надолго, а быть может навсегда из этих Соликамских мест, уезжал переполненный надеждами и верой в свои силы.

Легкий ветерок пробежал по берегу реки, крутые, подобные снежным горам, облака пронеслись над Камой заслонили солнце. Река вздулась от встречного ветра, замедлила ход каравана.

– Пристанут, – уверенно проговорил Юшков и, взял на плечо плетеный короб с телеги, стал спускаться к приплеску реки. За ним налегке пошли плачущая Марфа и печальный, но счастливый ее сын Андрей.

…В жизни Воронихина это было первое продолжительное путешествие по Каме до Волги местами, похожими на Соликамские края, затем от Нижнего Новгорода по Оке до Москвы-реки, и все время на барках до самой древней столицы. Долог был путь, но с бурлаками-земляками скучать не приходилось. К тому же проезд на барках был бесплатный, если не считать того, что каждый день приходилось Андрею помогать водоливам откачивать воду из барок

В МОСКВЕ У БАЖЕНОВА

Училище зодчих, возглавляемое лучшим архитектором того времени Василием Ивановичем Баженовым, называлось «Архитектурной командой».

В «Архитектурную команду» принимались очень немногие: вся школа Баженова состояла не более как из пятидесяти человек. Среди них было немало таких, которые, спустя некоторое время, под благотворным влиянием столь славного учителя стали известными зодчими в Москве и Петербурге. Воронихин представил Баженову свои рисунки, чертежи и миниатюрные иконки, писанные на дереве по грунту. Опытному архитектору и наставнику Баженову нетрудно было определить, судя по работам Андрея, что к чему в команду прибыл новичок, весьма подающий надежды и достойный серьезного внимания. Баженов не стал экзаменовать Андрея, а провел его в одну из комнат здания, занимаемого учениками, где находился духовный попечитель молодых зодчих – сам митрополит Московский Платон. Как и подобает, Воронихин, склонив голову, подошел под благословение к митрополиту и услышал от него одобрение представленных работ, а также его высокое согласие быть Воронихину зачисленным в «Архитектурную команду». Радость Андрея была велика: он попал под «команду» такого наставника, о котором бывало Гаврила Юшков рассуждал, как о редком ниспослании божеском.

Сын дьячка, Баженов, учась за границей и оказывая успехи в архитектуре, не успел достигнуть и тридцатилетнего возраста, как был избран в действительные члены академий Римской, Флорентийской, Болонской и Клементинской. В Париже Баженов своими работами – моделями, чертежами и акварелями – привел в восторг деятелей Королевской академии. И сам король французский Людовик XV, любуясь его работами, предложил Баженову навсегда остаться в Париже. Но не хотел Василий Иванович громкой известности за границей, хотел работать в России на славу своего отечества, он отказался от королевского предложения и не счел нужным поблагодарить Людовика за внимание, ибо это королевское внимание для человека с русской душой и привязанностью к родине было сочтено Баженовым как оскорбление.

Ученики «Архитектурной команды» любили своего учителя. Своей добротой, мягким душевным обхождением с каждым учащимся Баженов напоминал Воронихину Гаврилу Юшкова.

Василий Иванович всегда приходил на занятия в добром настроении, чисто одетым, гладко выбритым. Его большие светлые глаза, высоко приподнятые густые брови и прямой нос придавали ему вид моложавый и располагающий, не отталкивающий, как это бывало и бывает нередко с людьми, занимающими положение хотя бы на одну-две ступеньки повыше простых смертных. Никто из учеников Баженова не знал в тот год и никому из них он не давал подозревать и почувствовать, что приходилось ему претерпевать от самой государыни Екатерины II.

Пять лет трудился Баженов над проектом и моделью Большого Кремлевского дворца. Это было бы огромное и великолепное здание, не имеющее себе равных в мире ни по величине, ни по красоте. Проект Баженова был одобрен и утвержден, и уже была произведена закладка дворца. На медной доске, положенной под фундамент, выбили надпись:

«К чести своего века, к бессмертной памяти будущих времян, ко украшению столичного града, к утехе и удовольствию своего народа. Баженов».

Проект грандиознейшего здания предусматривал расход пятидесяти миллионов рублей, суммы колоссальной и непосильной во времена царствования величайшей расточительницы Екатерины. Принимая эту смету, императрица преднамеренно ввела в заблуждение верхи общества и доверчивого архитектора. Как только было приступлено к строительству дворца, Екатерина не замедлила посоветоваться с иностранцами, и посыпались в Москву Баженову высочайшие указы, путаные, невразумительные, сбивающие его с пути истинного. Цель была одна: прекратить строительство дворца. Не понимая этого, Баженов надеялся на лучший исход, пытался через фаворита Екатерины графа Завадовского отписаться от бессмысленных указов императрицы. Чувствуя за собой правоту, веря в начатое им дело, Баженов не стеснялся вступать в резкие письменные пререкания с «высочайшими» особами, не боялся вызвать их гнев.

«…прошу о приказании, – (то есть о распорядке работ), – писал он вельможе, графу Завадовскому, – дабы Высочайший Е. и. в. указ был прислан в Экспедицию сколько можно без упущения времени для того, что по получении его я мог основательнее приняться за продолжение успешно начатого дела по Кремлевскому строению. А то я не успел по приезде моем из Петербурга показаться в Экспедиции, как атаковали меня новыми указами, которые тем только и важны, что они высочайшим Е. и. в. титулом изукрашены (а впрочем столько же разумны, как тридцатисаженные бревна). И так я не знаю, за работой ли мне смотреть или устремлять свои мысли на очень мне насланные указы, а оное бесконечное письменное упражнение уносит время, которое годилось бы к строевой работе».

Время уносилось, дело не двигалось, глохло и, наконец, было бесповоротно остановлено. Многолетние работы зодчего Баженова застыли в чертежах и прекрасно выполненной модели. Строительство дворца не состоялось. Труды архитектора были преданы забвению…

И снова Баженов, погруженный в горестные думы, садился за свой рабочий стол и, мысленно обращаясь к тому же графу Завадовскому, а через него и к самой царице, писал:

«…24 лет как я употребляюсь в моем художестве… учился с похвалой и отменными успехами… Во все оное время гоним судьбой, не видел ни одного дня, что был чем-либо порадован. 10 лет в теперешнем чине до 50 человек учил учеников без всякой корысти, из коих много таких, которые изрядными успехами оказались в службе Е. и. в., получали равные со мной чины, а другие и превзошли меня… Никогда бы меня оное не потревожило, если бы все вышеописанное по каким-либо отменным трудам и знаниям превзошли, но все от меня жадностью похищают где бы только могли разными происками увидеть и непозволительным образом на мои выдумки подписывать свои имена, только бы обманывать всех и через то получать титлы.

А более того стеснен дух мой 15000 рублев долгу, имеющемся на мне, которые я нажил не мотовством, ниже другим образом, кроме как усердствованием моим отечеству, набирав беднейших и для их обучения выписывал нужные книги, покупал эстампы, редкие картины, гипсы и все, что касается до художества, в уповании, что начатое великое здание в Кремле будет продолжаться, следовательно и должно быть иметь в прибавок Санкт-Петербургской Академии Художеств оных учеников, кои быв при начале столь славного здания могли и по смерти моей продолжать оное. Но зависть все отняла у меня – как столь важное для отечества нашего здание, так и моих потомков отняла имя и я, лет восемь проработавши, остался (без здоровья с повреждением зрения… И так рассудите, милостивый государь, художнику 25 лет упражнявшемуся с славой и не в одном своем отечестве, потом делавшему здесь с амбицией без всякой корысти. А наипаче оная славная закладка возобновленной древней столицы, коя в конец меня сразила, ибо напоследок заплачен ударом и если б не подкрепила моя неповинность с представлениями моими, то едва ли были бы моей жизни остатки и на поверхности земной…»

Так писал Баженов и чувствовал, что напрасны его слезницы и промемории.

Затея царицы преобразовать и возвеличить Московский Кремль на удивление всему свету не была лишена смысла, но не имела под собой материальной основы. А как хотелось архитектору и его помощникам, и ученикам, поверившим в возможность осуществления грандиозного строительства, совершить его!.. Был пущен слух, что Баженов нарушит, а то и разрушит весь ансамбль древнего Кремля, но зодчий с уважением смотрел на дивные создания древней русской культуры и предостерегал своих товарищей: «Стараться вам всячески надлежит, чтоб новым строением не повреждено было строение старое…»

Все труды и заботы, стремление отдать великому делу – служению родине ум, сердце, знания, покой и здравие, – как заверял он в своей речи при закладке Кремлевского дворца, – все осталось втуне. В одиночестве переживал эту тяжкую невзгоду Баженов. Покой и здравие были нарушены бесцельно и бесповоротно. Ум, сердце и знание были почти без остатка заключены в титанический труд составления проектов и бесчисленных «выдумок».

Иногда в семейном кругу навещал его близкий друг и помощник, человек большого ума и сердца – Федор Каржавин и вносил душевное успокоение, вселял уверенность в силу и разум ущемленного и униженного зодчего.