Повесть о Воронихине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Гроб с телом Кутузова был замурован под сводами собора. Над могилой героя Воронихин поставил скромную чугунную решетку, украшенную княжеским гербом.

Многие трофеи русских войск поступили в те дни в Казанский собор и размещены на его стенах. Среди них были ключи от восьми крепостей и семнадцати городов, свыше сотни знамен и штандартов французских, немецких, итальянских, взятых русскими войсками во время сражений с полчищами Наполеона. Жезл маршала Даву, захваченный солдатами под командой Павла Строганова, был одним из самых памятных трофеев, и потому находился на видном месте около проповеднической кафедры.

После похорон Кутузова Казанский собор стал не только храмом – местом для молящихся, но превратился в памятник Отечественной войны 1812 года.

Значение собора как памятника усилилось впоследствии – четверть века спустя – сооружением двух замечательных монументов Кутузову и Барклаю, поставленных на фоне проездов колоннады собора.

ПОСЛЕДНИЕ СТРАНИЦЫ

После смерти графа Строганова у Воронихина стало меньше дел. Здание Горного кадетского корпуса было закончено. Решен вопрос о постройке узорчатой решетки у собора, красивой и легкой, как песня, вскоре занявшей свое место против западного входа в собор.

Собор быстро «прижился», прочно вошел в ансамбль Невского проспекта.

Высокая, стройная колоннада с проездными арками придавала боковой стороне храма вид главного фасада, тогда как по требованию религиозных правил главным фасадом и входом в собор всегда является западный. Но от этих правил Воронихин отступил. Западный фасад, хотя против него и воздвигнута чудесная решетка, как-то притих, скромно посторонился перед северным, взявшим у него все преимущества: и выходом колоннады на ведущую городскую магистраль, и пролетами с барельефами на фризах, и четырьмя бронзовыми статуями, и великолепными флорентийскими вратами.

Андрей Никифорович, планируя здание, в свое время предложил Строганову и комиссии принять к утверждению повторение так называемых «Райских ворот» Флорентийского баптистерия – шедевра скульптуры произведения знаменитого Гиберти. Великий мастер ваяния двадцать два года работал над созданием этих дверей. В 1424 году на конкурсе во Флоренции они были признаны наилучшими. Сам великий Микель-Анджело, любуясь на творение Гиберти, с изумлением сказал: «Эти двери достойны быть вратами рая!..»

Не трудно было Воронихину убедить старого графа, понимавшего и любившего искусство, добиться высочайшего утверждения повторить эти «врата рая» для Казанского собора.

Свободный от многотрудных дел, Воронихин, приняв на себя добровольную роль наблюдателя за главным своим строением, почти ежедневно приходил к Казанскому собору, следил, не происходит ли осадка, нет ли где трещин, прочно ли держится штукатурка, не сползает ли краска с фресок, не угрожает ли падением витиеватая лепка?.. Но все до поры до времени было великолепно, надежно. Волнения и опасения казались напрасными и оставалось только радоваться и надеяться, что когда-либо будет построена южная колоннада и раскроется чудеснейший вид на собор со всех четырех сторон!.. И все-таки приходилось неуверенно думать об этом, созерцать то, что сделано, да слушать, что говорят добрые и всякие люди о своем необычном для православных храме. Кое-кто даже осуждал строителя, что в изображении святых допущены художниками вольности, что иконы смахивают на картины, что статуи у входа с Невского вообще «идолы и кумиры», непристойные для моления, а двери скопированы с какого-то католического храма…

Воронихиным особенно почитались и ценились эти двери. Бывая здесь, он нередко простаивал перед ними любуясь. И было на что любоваться!..

Умельцу-литейщику Василию Екимову удалось повторить их с необычайной точностью до самых крайне незаметных мелочей. И не только Андрей Никифорович любовался на эти двери, каждый раз находя в них что-то новое и привлекательное, приходили к «вратам рая» лепщики, скульпторы, литейщики, и все не просто восторгались чудесной работой древнего флорентийского мастера, а изучали его творение как великое достижение ваяния.

Двери составлены из десяти разных частей – рельефов, каждый рельеф мастерски изображает сцену из Ветхого завета. Тут и сотворение человека, история Ноя. Давид и Голиаф, взятие Иерихона, Соломон и Савская царица и другие сцены. Все десять рельефов включены в раму, в орнамент которой вделаны небольших размеров статуи апостолов и погрудные горельефы знаменитых деятелей искусства и науки тех давних времен.

Кстати, Гиберти не забыл и себя. По достоинству и заслугам он вылепил свой портрет и поместил его на левой створке дверей, вторым снизу.

Погрудные фигуры и статуэтки апостолов в дверной раме также представляют собою образец тончайшего портретного искусства – изваяний в бронзе.

Однажды Воронихин встретил около этих дверей скульптора Демут-Малиновского. Тот стоял с небольшим альбомом в руках и зарисовывал детали библейских сцен.

– Сотый раз, вероятно, смотрю я на эти врата, – проговорил Демут-Малиновский, поздоровавшись с Воронихиным, – и каждый раз одна мысль приходит в голову: никогда и никому лучше этих врат не сделать! Здесь все так свежо и вечно ново, что не устаешь смотреть. И все так прекрасно сделано, так близко к жизни и природе, что кажется все эти растения зашелестят, птицы, звери, животные придут в движение…

Гляньте, Андрей Никифорович, на сцену Соломона и Савской царицы. Как умно размещены десятки человеческих фигур, какие позы! Или возьмите сцену Давида с Голиафом!.. Не нахожу слов для восхищения. Эх, научиться бы, Андрей Никифорович, так работать… Вот мы с тем же литейщиком Екимовым намереваемся сделать барельеф «Бой при Гангуте» к постаменту памятника Петра Первого, что перед Михайловским замком; намереваемся и не ведаем, что из того получится. Главное – надо обладать умением передавать перспективу в бронзе, не уступая кисти живописца. Не легкое это дело!..

– Учитесь, Василий Иванович, вот вам образец, – ответил на это Воронихин. – Ведь Лоренцо Гиберти, создавая эти врата, не имел перед собою подобных образцов. Он начал, он первый доказал возможность передачи перспективы в ваянии.

– Да, его нельзя назвать подражателем, – согласился скульптор, – у Гиберти нет голых фигур, наподобие древним ваятелям. Он и тут самостоятелен. Его учителем была сама жизнь. А что касается учителей или соперников флорентийцев Брунеллески, Донателло и других, так он их перешагнул и оставил позади. Ибо никто до Гиберти, ни после него до нашего времени не умел так создавать группы людей в их сценическом движении и безукоризненном расположении. И трудно сказать, Андрей Никифорович, что у Гиберти главнее – красота или правдоподобие? Даже не надо быть верующим для того, чтобы поверить в правильность изображенного им действа…

– А вот меня некоторые поругивают за то, что не к лицу православному храму такие двери поставил, – сказал Воронихин.

– Ну, за это, Андрей Никифорович, я бы сказал, вас осуждать могут только от недомыслия. Эти врата поистине божественные!.. Новгородская святая София гордится еще более древними корсунскими вратами, сотворенными наивно, грубовато, но в том же скульптурном плане. Однако никто не осуждает новгородцев. Одни на те врата молятся, другие воздают славу безымянным древним лепщикам и литейщикам. Вы, Андрей Никифорович, кажется, внесли некоторые изменения в эти врата?

– Очень незначительные, – ответил Воронихин. – Все десять частей отлиты в точности, но замещение их отчасти иное. Да еще раму к дверям по моей композиции, а не по Гиберти, решили сделать попроще из мрамора. Кроме того, ради выгодного смотрения, эти двери, в отличие от Флорентийской баптистерии, мною поставлены на бронзовый плинт, тем самым значительно приподняты. Думаю, что за эту вольность меня и сам Лоренцо Гиберти не осудил бы. Касаемо верхнего обрамления, сандрика, поставленного на кронштейны, и статуй двух ангелов – это также моя планировка. В остальном двери Гиберти во всех ее десяти составных частях свято сохранены в исключительной точности с подлинником.

Сказав это, Андрей Никифорович погладил рукой на левой створке в обрамлении нетрудный небольшой горельеф, изображающий самого Гиберти.

– Да. Умел он и портреты делать выразительные. Смотрите, Василий Иванович, это он себя поместил. Да как хитро! Не будь к дверям прибавлено мною бронзового плинта снизу, нам пришлось бы вставать на колени перед его образом, чтобы разглядеть. Впрочем, он достоин преклонения! – Воронихин слегка наклонился и поцеловал холодную бронзовую голову Гиберти. В собственном изображении горельеф великого ваятеля ничем не выделялся среди всех двадцати четырех погрудных, малого размера, бюстов. Но Воронихин по описанию знал, что это есть образ Лоренцо Гиберти.

Расставшись у входа с Демут-Малиновским, Андрей Никифорович зашел в собор и, как всегда, стал осматривать своды и стены. Старый служитель-ключарь следовал за ним:

– Андрей Никифорович, все, благодаря богу, в исправности. Вот только стеночки не просыхают долгонько.

– Это меня и пугает! – круто обернулся и нервно ответил Воронихин. – Сам догадываюсь, что медленное просыхание стен требует дополнительных печей. И беда, если только начнет осыпаться лепка. Вон уже кое-где на штукатурке плесень выступает. Этого еще недоставало!..

Обеспокоенный, Андрей Никифорович вышел из собора и даже не обернулся и не перекрестился на фронтон, украшенный лучами, исходящими от «всевидящего ока». Тревожная мысль осенила голову: «Работал – волновался, отдыха не ведал… Не заметил, как тревоги и заботы здоровье подорвали… Кончил дело, отдохнуть бы, успокоиться… Где там!.. До отдыха ли? А что, если рухнет лепка? И эти самые ангелочки-херувимчики полетят вниз, да во время обедни на чьи-нибудь головы?!. Позор. Скандальное дело!.. Тогда закрывать здание на продолжительный ремонт, на радость злопыхателям…» – С этими тревожным думами он вышел на Невский проспект. Долго, задумчивый, стоял на перекрестке улиц. Недоброе предчувствие овладело им.