Две силы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поставив на землю корзинку с грибами, Серафима Павловна стала, как привидение, обходить клуб. Никого. В “канцелярии”, украшенной по стенам закупленными у Степаныча трофеями – тетеревиными чучелами, оленьими рогами, медвежьими головами и прочим, стоял также железный шкаф с нарезным оружием и патронами к нему. Нарезное оружие и патроны находились на “особом учёте”, и ключ от шкафа раньше хранился у соответствующего сотрудника НКВД. Но так как сотрудники менялись и исчезали, а вместе с ними исчезали и ключи, то в конце концов очередной ключ был доверен Степанычу, а патроны были пересчитаны и были сданы под расписку, если бы Степаныч в расписках понимал хоть что-нибудь. Впрочем, наличного запаса огнеприпасов не хватило бы даже на самое скромное восстание.

В общем, в клубе было пусто. Серафима Павловна обошла все пристройки и конюшни, там тоже было пусто, ни Степаныча, ни безпризорников К задней стене клуба было пристроено жильё Степаныча. На его стенках были прибиты для просушки всякого рода звериные шкуры, у дверей была навалена всякая всячина: дрова, валежник, какие-то мешки, какие-то тряпки. Сердце у Серафимы Павловны то замирало, как мышь под метлой, то билось, как сумасшедшее, но Серафима Павловна всё-таки вошла в свой Рубикон.

Если Степаныч больше всего походил на барсука, то его жильё больше всего напоминало барсучью нору. Маленькое оконце тускло освещало русскую печь в одном углу норы, грубо, но солидно сбитый стол посреди неё и нечто, вроде кровати, накрытое какими-то звериными шкурами. Запах этого жилья никак не напоминал парфюмерного магазина: пахло порохом, зверьём, собаками, прелью, кашей, дымом, овчиной и чем-то ещё. Серафима Павловна остановилась посреди комнаты, не зная что и с чего начать.

Опыт по части обысков у неё уже был. Но там это всё было по иному. Рядом стоял её треклятый Гололобов с пистолетом в руке, стояли милиционеры или, по крайней мере, комсомольцы, где-то по углам ревели бабы – тихо и спокойно, никто на Серафиму Павловну и пальца поднять бы не смог. Да и что это за обыски? Искали запрятанное сало или муку, иногда при этом находили обручальные кольца или серебряные часы, всё это шло, теоретически в Госфонд, а практически, кто его там разберёт? Здесь же было неизвестно, что, собственно, искать, и также неизвестно было, где, собственно, находится сейчас Степаныч. Если подозрения Серафимы Павловны были верны, то они означают, что Степаныч с ней не поцеремонится. И только сейчас Серафима Павловна ясно почувствовала, чем она рискует. От страха на её лбу выступил холодный пот, ещё больше размазывая яркие краски текстильторга. Дрожащими руками она полезла в помойное ведро и ничего там не обнаружила. Потом подняла шкуры с кровати, и под шкурами тоже не было ничего. За это время глаза Серафимы Павловны кое-как привыкли к темноте, и она увидела всякие звериные головы и птичьи чучела, доделанные и недоделанные, деревянные полки, прочно прибитые к стенам избы и заменявшие собою кухонный и рабочий столы. На одной из таких полок стояла огромная миска с кашей, вероятно для собак. Серафима Павловна полезла рукою в миску, расплескала кашу на пол и остановилась от недоумения и от сердцебиения. Вот если бы тут, рядом, два милиционера с оружием – тогда другое дело. Серафима Павловна почувствовала, что больше она не выдержит, повернулась на каблуках, поскользнулась на расплёсканной каше и грохнулась на пол, падая, изо всех сил ухватилась рукой за полку. Полка оборвалась.

Поднялась Серафима Павловна только с большим трудом. В голове звенело, грохот падения, казалось, разбудил тайгу на сто вёрст кругом. Серафима Павловна упала бы в обморок, если бы обморок давал хоть какие бы то ни было надежды.

Но, вот, от оторванного края полки в моховую прослойку между брёвнами тянулась какая-то проволока. На несколько секунд Серафима Павловна забыла и Степаныча, и сердцебиение. Проволока была телефонией. Серафима Павловна стала тащить её из щели, и, вот, словно обухом по голове, раздался звериный рык Степаныча:

– А ты тут, стерва, чего?

В узкое окошко избы просунулась его голова. Перед ним, окаменевшая от ужаса, стояла Серафима Павловна, растягивая в обеих руках свою находку. Степаныч сделал гигантское усилие, пытаясь протиснуться в окно. Ужас подсказал Серафиме Павловне гениальный жест – бросив проволоку и схватив обеими руками миску с кашей, она нахлобучила миску на голову Степаныча. Звериный рык прервался сразу, и голова исчезла. Не помня себя от страха, визжа поросячьим визгом, Серафима Павловна выскочила на двор. И двор, и тайга вертелись у неё перед глазами, изо рта самопроизвольно вылетал раздирающий уши визг, а ноги так же самопроизвольно несли её неизвестно куда. И почти бессознательно, по старому таёжному инстинкту она бросилась к коню.

Степаныч отпрянул от окна, как будто его обварили кипятком. Каша залепила всё: глаза, нос, рот, уши. Руками и полами своего зипуна он, отплевываясь и ругаясь, постарался привести в порядок хотя бы глаза. Выбежав за угол своей пристройки, он увидел, как Серафима Павловна, словно несомый бурей ком пёстрой бумаги, летит к коню. Один ствол у Степаныча, чок, был заряжен крупной дробью, другой, цилиндр – мелкой. Для поисков нарезного оружия времени не было.

Степаныч вскинул двустволку, и Серафима Павловна почувствовала, как будто сотни раскалённых розг хлестнули её по голому телу. Невероятным усилием воли и ног она даже не вскарабкалась, а взлетела на спину коня. Степаныч лихорадочно перезарядил оба ствола, но понимал: уже поздно. Тем не менее, ещё два заряда крупной дроби понеслись вслед Серафиме Павловне, и ещё сотни раскаленных розг хлестнули её по тыловым формированиям.

Но часть дроби попала и в коня. Взвившись от боли, он понёсся, как бешеный. Серафима Павловна, как и почти все сибирячки – природная наездница, обеими пятернями ухватилась за конскую гриву, сжала ногами бока лошади и поймала себя на том, что вместо дикого визга твердила и твердила: “Господи, помилуй!” Конь сумасшедшим галопом нёсся по единственной от леса дороге, по дороге на Неёлово, и на его спине окровавленная, полубезумная от страха и боли, неслась Серафима Павловна, то визжа, то призывая Господа, неслась навстречу своей дальнейшей судьбе.

СТЕПАНЫЧ СЖИГАЕТ КОРАБЛИ

Визжащий комок пёстрой бумаги исчез за лесом. Опустив двустволку стволами вниз, Степаныч равнодушно провожал её глазами. Потом вытащил из-за спины охотничий рог и протрубил в него нечто вроде кавалерской зари. Гулкий звук прокатился над тайгой, откликнулся какими-то отголосками и замер. Той же равнодушной походкой Степаныч вошёл в свою конуру и, не глядя ни на какие открытия Серафимы Павловны, взял полотенце, подошёл к корыту, снял зипун, и тщательно смыл с себя все следы позорного происшествия с кашей. Вместе с этими следами, казалось, смылось и обычное баранье-барсучье выражение его лица.

Один из беспризорных адъютантов Степаныча, на этот раз оказавшийся Васькой, вынырнул из тайги.

– Это я, дяденька.

– Вижу, что ты.

– Что-то вы, дяденька, необнаковенный сегодня какой-то?

– А я, башибузук, всегда необыкновенный.

– А что это башибузук?

– Вот, вроде тебя.

Из тайги выскочил и другой беспризорник, по закону исключённого третьего, оказавшийся Ванькой. Степаныч осмотрел всё свое войско и оказал:

– Вот что, ребята, пахнет расстрелом.

– Как расстрелом? Почему расстрелом?

– Расстрелом. А почему – не вашего ума дело. Нужно бежать. Идём.

Степаныч пошел к клубному зданию. Беспризорники последовали за ним. По дороге Степаныч приказал по армии:

– Я сейчас смотаюсь в тайгу. Вы оседлайте трёх верховых коней и трёх вьючных. Возьмите крупы, сала, одеяла, палатку, две двустволки, патроны… Ну, там, соли и прочего. Сахару, чаю, так, недели на три. Оденьтесь потеплее. Тут этот кавказский человек где-то околачивается. Если до меня придёт сюда – пулю в лоб. Или в живот. Словом, куда- нибудь.

– А пулю откуда?

– А, вот сейчас.

Степаныч вошел в “канцелярию”, отпер железный шкаф и передал восторженным башибузукам две винтовки с надлежащим количеством патронов. Третью он взял себе. Кроме того из отдельного ящика в шкафу он достал три автоматических пистолета, опять же с надлежащим запасом патронов.

– Один из вас пусть седлает, другой сторожит. Этот кавказский человек…