Матрена. И чудесно! Вон и Парашка хочет топиться, так уж вы вместе, и нас-то развяжете.
Гаврило. Ну, я-то уж таковский, а за что вы на дочь-то? Никакого ей житья от вас нет. Это даже довольно подло с вашей стороны.
Матрена. Ах ты, тварь ползущая! Смеешь ли ты так хозяйке?
Гаврило. Ведь это в вас невежество ваше так свирепствует.
Матрена. Молчи! Сейчас я тебя всех твоих прав решу.
Гаврило. Каких прав? У меня и нет никаких. А что мне молчать? Я по всему городу кричать буду, что вы над падчерицей тиранствуете. Вот вы и знайте! (Уходит.)
Входит Наркис.
Матрена и Наркис.
Матрена. Это ты, Наркис?
Наркис (грубо). Нет, не я.
Матрена. Как ты можешь со мной так неучтиво! Хозяйка желает с тобой нежно разговаривать, – есть ее такое теперь желание…
Наркис. Вообразите! И что еще будет?
Матрена. Ты, как есть, мужик неотесанный.
Наркис. И то мужик, я себя барином и не ставлю. Что ты меня из кучеров-то приказчиком произвела, экономом, – ты думаешь, что я сейчас барином и стал для тебя, как же! Ты выправь мне такой лист, чтобы был я, как есть, природный дворянин, да тогда учтивости от меня и спрашивай.
Матрена. Что ты выдумываешь-то, чего невозможно!
Наркис. А невозможно, я и так живу. Как был невежа, облом и грубиян, так, значит, и остался. И ничего я об этом не беспокоюсь, потому что мне и так оченно хорошо.
Матрена. Что ты какой неласковый сегодня?
Наркис. А вот неласковый, так и неласковый.
Матрена. Да отчего?
Наркис. Так, ни от чего. Про разбойников много слышал.
Матрена. Про каких?
Наркис. Объявились в наших местах… человек полтораста. Шайками по лесам и по воде на лодках.
Матрена. Да врут, чай, поди.
Наркис. Кто их знает; может, и врут.
Матрена. Что ж, ты боишься, что ли?
Наркис. Ну, вот еще выдумала! Стану я бояться, очень нужно!
Матрена. Ты что вышел-то? Тебе не нужно ль чего?
Наркис. Да, мне теперича очень требуется…
Матрена. Чего?
Наркис. Денег.