Но было уже поздно.
6. ФЛЯГА АНАТОЛИЯ
Наша походная жизнь потекла прежним порядком.
Группы возвращались, приносили образцы, брали продукты и уходили вновь. Геологическая карта покрывалась новыми значками.
Лето на Памире было в разгаре, десятки речек и ручьев несли в озеро потоки мутной талой воды. Вытекавшая из Зор-Куля Памир-Дарья шумела, уходя куда-то на запад, шум ее убаюкивал по вечерам и наш лагерь, и чабанов в степи, и гурты скота, кочевавшие по равнине.
Однажды ночью мы проснулись от подземных толчков и грохота в горах. Стены; палаток тряслись, дребезжала посуда, приборы. Все повскакивали. Равнину оглашал панический рев скота. А со стороны окрестных хребтов несся непрерывный оглушающий гул.
Ничего нет хуже землетрясения в горах, особенно ночью. Кажется, что скалы рвутся на части, двигаются со всех сторон прямо на тебя, вот-вот рухнут всей тяжестью, раздавят. Мы стояли возле своих палаток, жались друг к другу, и невозможно было унять лязг зубов и дрожь мускулов. А в горах все гремело и. гремело. К счастью, никто не пострадал: все чабаны были на равнине, а геологи в лагере. Да и землетрясение захватило долину Боли Дуньо лишь боковой волной: его эпицентр был на востоке, за Сарыкольским хребтом: Прошло еще несколько дней. Наша группа приготовилась возвращаться назад.
В одиннадцатом часу утра к нам в лагерь примчался на взмыленной, лошади незнакомый чабан. Он на ходу спрыгнул, едва осадив лошадь, и закричал:
— Начальник есть? Кто начальник?
Я вышел к нему.
— В чем дело?
— Это ваша? — спросил он, подавая мне фляжку.
Фляга была помята, бока вдавлены, в царапинах — следы ила, глины.
— Где нашли? — спросил я.
— Хам, — кивнул приезжий на восток. — В речке Киик-Су.
Нас окружили все парни и девушки нашей группы. Юля Крутова выхватила из моих рук флягу:
— Это же… Александр Гурьевич… — у нее перехватило дыхание. — Это же фляга Анатолия!..
— Не может быть! Анатолий ушел на запад!..
— Александр Гурьевич! Это его фляжка, его… — И Юля, беспомощно, по-детски зарыдав, опустилась на траву.
Все стояли пораженные.
— На берегу нашли, — сказал приезжий чабан. — Там — бумаги…
— Бумаги?
Я взял фляжку, отвинтил пробку, заглянул внутрь: действительно бумаги. Пришлось разрубить ее. В ней оказалась общая тетрадь, без обложки, разорванная на отдельные части: видимо, она не влезала в узкое горло фляги.
На листках тетради были записи химическим карандашом. Исповедь нашего Анатолия.
7. «Я ПОШЕЛ ОДИН»
«Я знаю, что встал на неверный путь. Но с тех пор как я снова увидел три зубца, я уже не мог владеть собой…
В начале июля мы подошли к району, обследованному экспедицией в 1958 году. Я стал отыскивать нагорье, откуда увидел тогда зубцы, и нашел это место. А потом тайком от ребят пришел сюда снова, перед закатом, и стал обшаривать в бинокль далекий горный хребет. Я увидел, наконец, эти три зубца.
Старый Артабан прав: сразу за гребнем поднимаются красные скалы, и когда лучи заходящего солнца падают на них, они кажутся залитыми кровью. В сумерках же из расселин поднимаются клубы тумана, это и есть розовый дым.
Я вернулся к ребятам, но ничего не сказал. Я решил открыть золотой пещерный лотос сам, один.
И вот когда меня вызвали на Мургаб, я пошел не туда, а к трем зубцам.