Игра у животных: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это относится и к не менее интенсивным играм молодых обезьян с другими предметами, также отличающимися своими оптическими свойствами, например с зеркалами, продырявленными металлическими пластинками или просвечивающими тканями. Мне не раз приходилось видеть, как, например, макаки клали себе тряпку на голову и прикрывали ею глаза или смотрели сквозь дырки в куске жести, который подносили рукой к глазам.

Но существуют у обезьян еще более сложные игры, которые были нами описаны как особый, высший тип игровой активности. Они характеризуются многообразными, сложными, высокодифференцированными и тонкими движениями, которые не свойственны и не доступны другим, кроме обезьян, животным.

По форме выполнения это — одиночные манипуляционные игры, которые состоят в том, что манипулирующая особь (2-5-летняя обезьяна) подолгу и сосредоточенно, лишь изредка передвигаясь с места на место, производит с пригодными для этого предметами действия, внешне напоминающие орудийные и в которых содержатся элементы синтеза, соединения двух объектов. Играющее животное создает при этом весьма сложные ситуации новизны, в которых его внимание устремляется на изменения, возникающие в результате воздействия одним объектом (который держит в руке) на другой.

В наших экспериментах такие игры выполнялись обезьянами чаще всего с предлагавшимися им сухими твердыми палочками (свежие стебли веток они предпочитали съедать), кусками железной или алюминиевой проволоки, металлическими стержнями и пластинками, кусками фанеры и т. п. Эти предметы по мере возможности втыкались ими в разного рода отверстия и щели, после чего, иногда с трудом, вновь извлекались оттуда или же, если это было сквозное отверстие, просовывались и протягивались сквозь него. Если предметы были достаточно длинными и узкими, обезьяны даже вплетали их в прутья или сетку стенки клетки.

Особый интерес представляют игровые действия, названные нами «рычаговыми манипуляциями», поскольку обезьяна обращается в этих случаях с игровым объектом как с рычагом. Внешне эти манипуляции напоминают употребление лома, шила, сверла или другого подобного инструмента и состоят в том, что животное вставляет один конец предмета в отверстие и затем усиленно раскачивает, наклоняет, поворачивает, сгибает и т. д. выступающий свободный конец. Если, например, дать молодой обезьяне небольшую твердую железную проволочку (в наших опытах 10 см длиной), то можно наблюдать, как она засовывает ее описанным образом в дырки, щели или петли сетки, а затем надавливает сверху на свободный конец одной или обеими руками (иногда только указательными пальцами) или же повисает на нем, притягивает его к себе или, наоборот, отталкивает его и т. п. Так, например, одна из моих подопытных обезьян, 4-летний яванский макак Лодик часто садился у передней стенки клетки возле отверстия для кормушки, просовывал сквозь нее руку с проволочкой и вставлял один ее конец снаружи в щель рамы сетки, через которую внимательно следил за своими действиями. Крепко держа верхний конец проволочки в вытянутой руке, Лодик принимался в столь неудобной позе дергать и притягивать ее до тех пор, пока она не выскакивала из щели, но тут же вновь всовывал ее туда и возобновлял свои манипуляции.

Другая подопытная обезьяна, молодой павиан сфинкс Тарзик, однажды вплетая в сетку мягкую, легко сгибающуюся алюминиевую проволочку, всячески поворачивал и сгибал ее в петлях. В результате этих манипуляций она случайно приобрела вид крючка. Тарзик продолжал манипулировать, пытаясь по-прежнему вплести проволочку в петли то одним (прямым) концом, то другим (крючкообазным), но, когда она застревала в сетке, каждый раз притягивал ее к себе. Усвоив со временем «правильное» употребление крючка, т. е. держа ее за прямой конец одной или обеими руками, Тарзик стал все чаще зацеплять им сетку и с силой рвать ее к себе, упираясь даже одновременно в нее одной ногой. В результате этих резких рывков сетка сильно прогибалась вовнутрь. Более того, Тарзик даже выломал таким способом из нее несколько проржавевших петель! Это получилось у него, конечно, случайно, как и вообще этот активный молодой павиан был не в состоянии понять, какое ценное «орудие» оказалось у него в руках. Свидетельством тому служит его обращение с крючком: вместо того чтобы относиться к нему бережно, Тарзик то и дело принимался рассматривать и затем энергично обкусывать его, вследствие чего крючок, наконец, перестал быть крючком.

Если молодой обезьяне дать незнакомый предмет, который можно легко сломать, то будут преобладать деструктивные (разрушительные) действия, которые также следует причислить к играм высшего типа. Ведь когда обезьяна манипулирует каким-нибудь объектом, она непременно постарается его сломать и если это ей удается, она обязательно разберет его, разделит на составные части, выделит и извлечет какие-то приметные детали, постарается заглянуть внутрь объекта, поковыряет в нем пальцем и затем рассмотрит и понюхает его, полижет и покусает объект или куски его то с одной, то с другой стороны. Все это она проделывает, не сводя глаз с объекта и пристально следя за делом рук своих. Одним словом, одновременно с деструкцией объекта происходит основательное, всестороннее комплексное исследование его. Поэтому деструктивные манипуляционные игры обезьян по своей структуре не менее сложны, чем рычаговые манипуляции. Ведь в ходе таких игр обезьяна осуществляет недоступный другим животным всесторонний манипуляционный (или «практический») анализ объекта при его расчленении, т. е. обстоятельно, углубленно знакомится не только с внешним, но и внутренним строением предмета. В этом и состоит особая познавательная ценность деструктивного манипулирования. Манипуляционный анализ составляет основу интеллекта обезьян.

Итак, исследовательский компонент присущ всем играм, но в играх высшего типа он приобретает ведущее значение, определяет основное содержание этих игр. Можно поэтому сказать, что игры высшего типа — это специальные познавательные действия. Такое углубленное и обстоятельное игровое обращение с весьма различными по своим свойствам объектами, в том числе и с биологически «бесполезными», является источником накопления большого запаса разнообразных потенциально полезных знаний (которые могут пригодиться в жизни), расширения «кругозора» животного, существенного обогащения его жизненного опыта.

Детские забавы — взрослые дела

Как и у людей, детство и юность животных не вечны, и за порогом ювенильного периода начинается жизнь «всерьез». Взрослые животные, как правило, не играют, если не считать игр родителей с детенышами или игр домашних животных. Иногда, правда, наблюдаются и игры диких взрослых животных (без детенышей). Но это случается почти всегда в необычных условиях, особенно в неволе, и тогда это не подлинные игры, а компенсаторные действия типа смещения активности или даже симптомы патологии поведения, порождаемые неестественными условиями жизни. Что же касается домашних животных, то их поведение формировал на протяжении тысячелетий человек в соответствии со своими потребностями и продолжает это делать и поныне. Непрестанно общаясь с людьми, которые взяли на себя заботы об обеспечении их жизненных нужд, домашние животные, естественно, охотно играют с ними и будучи уже взрослыми.

Если исключить все эти случаи, то у взрослых диких высших позвоночных игры встречаются редко. Мы обозначили такие игры как «персистентные игры». Они непосредственно связаны с играми молодых животных и содержат те же компоненты, что и последние. Но все же персистентные игры характерны не для старых животных, а для молодых половозрелых особей.

По нашим данным, резкий спад манипуляционной активности наблюдается у взрослых особей как раз тех видов животных, у которых эта активность наиболее выражена, а именно у обезьян. Даже в условиях клеточного содержания, когда обезьяны буквально томятся от скуки! У изученных нами макаков и павианов старше 3,5–5 лет не только прекращаются интенсивные манипуляционные игры, но и вообще угасает интерес к несъедобным объектам. Сохраняются лишь наиболее простые формы обращения с предметами, а наиболее сложные формы исчезают из повседневного поведения этих животных. Одновременно резко, в 10–15 раз и больше, сокращается длительность манипулирования и число контактов с биологически бесполезными объектами. Например, молодые павианы могли непрерывно манипулировать небольшими железными проволочками в среднем 14 мин, а иногда до 20–25 мин и больше. Они проделывали за это время с предметами сотни движений, подчас даже более 1,5–2 тысяч (!). Взрослые же павианы манипулировали такими предметами, как правило, не дольше одной минуты, а чаще всего — нескольких секунд. Возьмет такая обезьяна проволочку, повертит ее в руках, посмотрит, понюхает, полижет, иногда потрет раз-другой об пол клетки и бросит ее. (Исключение составляют лишь необычные новые объекты, которые и взрослые особи подвергают интенсивному обследованию.) В еще большей степени этот спад обнаруживается у взрослых обезьян, живущих в близких к естественным условиям вольерного содержания.

Аналогично обстоит дело и у других млекопитающих. Это и понятно, ибо игровая активность не самостоятельная категория поведения, а, как было показано, развивающееся на ювенильном этапе онтогенеза поведение взрослого животного. Игры животных превращаются в формы взрослого поведения, игровые движения — в компоненты двигательного репертуара взрослой особи, а тем самым они теряют свой игровой характер. Взрослым животным, у которых этот процесс ювенильного формирования, упражнения и совершенствования первичных элементов поведения достиг своего завершения, уже не нужно тратить времени на игровую «возню».

Но вернемся еще раз к светлой поре детства и к тому, с чего начался наш рассказ — к сопоставлению игр животных и детей.

Мы постарались показать, что эти игры в корне, качественно отличаются друг от друга и что эти различия относятся прежде всего к содержанию их поведения. Однако, как отмечалось, существует и много сходного в играх животных и детей, особенно в форме их выполнения. Ведь и у молодых животных игры выполняются с замещающими предметами — аналогами детских игрушек, и у детенышей, и у детей существуют «ролевые» и «престижные» игры, проигрываются те или иные функции и эпизоды будущей взрослой жизни. Происходит ранжирование, выделяются инициаторы и последователи, ведущие и ведомые, т. е. устанавливаются определенные отношения между игровыми партнерами и т. д. И всегда в обоих случаях накапливается некий необходимый для предстоящей взрослой жизни опыт, приобретаются навыки и умения.

Хотя мы здесь имеем дело лишь с чисто внешним сходством, сходство это, однако, не случайное. Оно — проявление общности нашего происхождения и становится вполне понятным, если исходить из того, что игры животных представляют собой развивающуюся психическую деятельность. В этом качестве игра одинаково необходима и высшим животным, и человеку. Черты сходства — свидетельства того, что игра — ценнейший дар наших самых далеких животных предков. Принципиально новая сущность, качественно новое содержание детской игры — результат общественно-исторического развития, пройденного человечеством.

О значении детской игры распространяться не приходится. Никто не сможет стать нормальным взрослым, не поиграв в детстве с предметами — игрушками, замещающими предметный мир взрослых, равно как друзья по играм должны были выполнять взрослые роли. Не могло быть Маугли, каким его изобразил Киплинг и каким он показан в превосходном советском мультфильме, этот мальчик мог достигнуть определенного физического и психического развития в рамках игр волчат. Но, чтобы стать полноценным юношей, всесторонне развитой личностью, он должен был все эти годы играть в обществе людей с детьми и с предметами человеческого обихода, овладевать (вспомним опять А.Н. Леонтьева) «широким миром человеческих предметов», человеческим отношением к предметам и человеческими действиями с ними! Факты о подлинных «диких детях» — существах всегда жалких, убогих, глубоко ущербных — полностью подтверждают это.

Детские игры всегда светлые, радостно-возбужденные, а то и празднично-веселые. В них много выдумки, юмора и доброты, много созидательного и, конечно, как по-своему и у животных, поучительного. Но такие ребячьи «забавы», в которых проступает тупость, стремление к злобному разрушению, жестокость, агрессивность, — это не игры, а их извращение, это патология игры, следствие ошибок воспитания и дурных воздействий.

Среди идеологов империализма, защитников империалистической агрессии стало модным приписывать человеку некую изначальную, присущую его природе, врожденную, а следовательно, роковую агрессивность, якобы унаследованную от животных и проявляющуюся уже в детском возрасте, в частности в агрессивных «играх». Это клевета, попытка возвести напраслину и на детей, и на животных. Вспомним, как обстоит дело с игровой борьбой у последних. Ведь агрессивности, т. е. враждебности, ненависти, там нет и в помине! Еще в конце 50-х годов видный американский исследователь поведения животных Дж.П. Скотт убедительно показал, что агрессивность вообще не является каким-то роковым инстинктом, а представляет собой проявление неблагоприятных внешних воздействий, дезорганизующих сообщество животных.

Другое дело — здоровый дух соперничества в соревнованиях, товарищеских состязаниях, спортивной борьбе. Нечто подобное (хотя и не тождественное) мы действительно видели и в играх животных… Или взять деструктивные исследовательские игры детей с их огромным познавательным значением («что там внутри?», «как это устроено?») — как тут не вспомнить манипуляционные игры высшего типа у детенышей обезьян?

Случаи истязаний животных детьми, к сожалению, не так уж редки, с ними надо решительно бороться. Главное и самое действенное средство — совместные игры детей и животных, к которым относится все то, что говорилось выше о совместных играх животных, но с поправкой на участие детей. Вообще же трудно переоценить образовательно-воспитательное значение таких игр: дети развивают и физические и умственные свои способности, многое узнают они о своем игровом партнере, да и не только о нем. И конечно, это источник огромной радости… Формируется правильное отношение к живой природе — разумное и положительно-эмоционально направленное. В совместных с животными играх развиваются формы общения, взаимопонимания, ребенок приобретает настоящего друга и одновременно сам научается быть отзывчивым. Закладываются основы подлинно гуманного отношения не только к животным, но и к людям! Не случайно современного человека называют не только homo sapiens — человек разумный, но также homo ludens — человек играющий!

Игра — это жизнерадостность и жизнеутверждение, а совместные игры тем более. Это одно из самых чудесных проявлений жизни. Так дадим же всласть поиграть им — и детям, и животным!

Рекомендуемая литература

Ладыгина-Котс Н.Н. Дитя шимпанзе и дитя человека. М., 1935.

Лоренц К. Человек находит друга. М., 1977.

Фабри К.Э. Основы зоопсихологии. М., 1976.

Фабри К.Э. О закономерностях развития психики в онтогенезе животных. — В кн.: Принцип развития в психологии. М., 1978.

Фабри К.Э. Игры животных и игры детей. — Вопросы психологии, 1982, № 2.

Хайнд Р. Поведение животных. М., 1975.

Эльконин Д.Б. Психология игры. М., 1978.