Игра у животных: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Просторы Арктики. Март, по весеннему светит солнце, даже припекает. Перед входом в берлогу — медведица с двумя медвежатами. Малыши снуют туда-сюда, но вот они карабкаются вверх по гладкому склону и тут же скатываются вниз на животе, широко расставив лапы. И так много раз подряд. Это одна из типичных игр медведей. Иногда они поднимаются и на вершины айсбергов, чтобы затем стремительно, нередко кубарем, скатиться оттуда по ледяным склонам, не обращая внимания даже на ушибы. Нередко в эту игру включается и медведица. А однажды видели медведицу, стоявшую у конца спуска и ловившую лапами скатывающихся медвежат.

Вот что писал об играх медведицы со своими детенышами Роберт Пири, один из известных исследователей Северного полюса: «Она окунает их в разводях, съезжает с ними с айсбергов, кувыркается, катается по снегу, делает вид, что борется с ними; а иней и сияние солнечных лучей, отражающихся от торосов и снежных полей, делают это зрелище необыкновенно свежим и чистым». Лучезарная картина беззаботного детства! Ох уж эти медвежата-шалуны! Мишки на Севере, детеныши белых медведей…

А за тысячи милей от них, в угрюмом высокогорном ущелье, другие медвежата, их бурые родичи, день-деньской собирают ягоды себе на пропитание. Им не до игр… Почему же такая «несправедливость»?

Дело в том, что белый медведь — типичный плотоядный хищник, охотник на крупных животных, прежде всего тюленей, а также рыб и птиц, хотя в небольшом количестве поедает и растения. Мать вскармливает детенышей молоком больше года; первые постоянные зубы у них появляются только к шести месяцам, и пройдет еще немало времени, прежде чем они начнут пробовать мясо. Но еще до этого они сопровождают медведицу на охоту, и пока та терпеливо поджидает тюленя у лунки, спят или играют. Наблюдали, например, такую картину — медвежата катались в стороне с айсберга, но тут же бросились к добыче, как только мать извлекла ее из воды, и принялись ее теребить, но ничего не ели. Иногда медвежата даже мешают охоте, а то и срывают ее.

Бурый же медведь — типично всеядное животное, и растительная пища даже преобладает в его рационе. Период кормленая детенышей материнским молоком длится у этого вида только пять месяцев, так что медвежатам приходится рано начинать заботиться о своем пропитании, тем более что медведица не притаскивает им растительный корм. Да это и невозможно — представьте себе этакую «добрую маму», медведицу, которая приносит детишкам орешек и брусничку-земляничку! Как бы она это сделала, во что собрала бы и в чем несла бы такой гостинчик? Причем не раз-другой, ведь медвежата растут быстро и еды им нужно много! Так не проще ли малышам самим отправиться на сбор лесного урожая под маминым руководством и надзором? Так все вдоволь наедятся, а детенышам одновременно представится превосходная возможность познать мир, в котором им предстоит жить.

Другое дело — на площадке молодняка зоопарка. Здесь медвежата всех мастей (а точнее, биологических видов: белого, бурого, черного медведей) с успехом состязаются с малышами-обезьянками как заводилы бесконечных игр. Но здесь и пищу добывать не надо — вдоволь накормит человек, который взял на себя все материнские заботы и хлопоты.

«Ну как у людей!» — скажет, быть может, иной читатель. И даже вспомнит старину, когда в бедных семьях детям приходилось с малолетства добывать пропитание и некогда было играть. Нет, не как у людей! Сходство здесь кажущееся. Жизненный уклад людей вообще не сопоставим с образом жизни животных — здесь действуют в корне иные закономерности. Всецело это относится и к игре.

Взять хотя бы само значение слова «игра» в применении к человеку — что только ни называют игрой: развлечение на досуге, балагурство, детские забавы и жаркую схватку в спортивном азарте (Олимпийские игры!); играют на флейте, на сцене и в шахматы, существуют игры настольные и военные, существует «игра слов» и «игра воображения», авантюрист ведет игру опасную, играет с огнем, кого-то разыгрывают, у кого-то играют на нервах, ну а на чьем-то лице играет улыбка… Все это касается дел человеческих, не имеющих никакого отношения к нашей теме — играм животных.

Даже к сравнению игр маленьких детей и игр детенышей животных необходимо подходить с большой осторожностью, ибо по своей природе, по своему содержанию детская игра социальна, т. е., как пишет известный специалист по психологии игры Д.Б. Эльконин, она возникает из условий жизни ребенка в обществе, в ней «воссоздаются социальные отношения между людьми вне условий непосредственно утилитарной деятельности». Иными словами, играя, дети в меру своего детского понимания воспроизводят жизнь взрослых, их труд, быт, творчество, семейную жизнь, общение, но все это лишь «как бы», без тех жизненно необходимых результатов, на достижение которых направлена деятельность взрослых людей. При этом дети овладевают «широким миром человеческих предметов», говоря словами выдающегося советского психолога А.Н. Леонтьева, «человеческим отношением к предметам», а это открывает ребенку «путь осознания человеческого отношения к предметам, т. е. человеческого действия с ними».

Таким образом, деятельность людей вообще и игры их детей в частности, — совсем иного качества, чем поведение животных, причем как взрослых, так и молодых. Но это не означает, что в играх детей и детенышей животных вообще нет ничего общего. В наиболее простых и ранних детских играх можно, безусловно, обнаружить некоторые черты такой общности. Это относится и к внешнему сходству форм выполнения ряда подвижных игр, и к включению в игровые действия замещающих предметов (и животные пользуются «игрушками») или игровых партнеров. А при более сложных играх в обоих случаях «проигрываются» сценки, аналогичные эпизодам предстоящей взрослой жизни, причем для этого играющими создаются условные ситуации, в которых они подражают поведению взрослых.

И еще одна немаловажная черта сходства: возможность поиграть обеспечивается тем, что она выполняется в «зоне безопасности» — под защитой родительской особи. Следовательно, игры возможны лишь в условиях высокоразвитой заботы о потомстве. И у человека, и у высших животных это условие выполняется как нельзя лучше, только опять же у человека она осуществляется совсем по-иному, чем у животных. Даже самые ранние игры детей формируются под сознательным, воспитывающим воздействием взрослых и в условиях постоянного общения с ними, которое вскоре приобретает развитый речевой характер. Родители направляют детскую игру в русло, приводящее к освоению предметов человеческого обихода и к социальной ориентации поведения ребенка. В этом же русле совершается и специфически человеческое овладение ребенком речью, и именно этим путем начинается передача общественно-исторического опыта от одного поколения к следующему. Ничего такого в жизни и играх животных нет и быть не может. Это еще одна из причин, почему игры детей по своей сущности с ними несопоставимы.

Так что же в таком случае представляет собой игра у животных? Вопрос, казалось бы, простой, а на самом деле очень сложный и трудный… Это загадка, над которой бьется уже не одно поколение исследователей. До сих пор даже нет общепринятого определения игры у животных, хотя каждому понятно, что имеется в виду! И если автор этих строк берет на себя смелость высказаться по этому вопросу, то только потому, что посвятил его изучению не один десяток лет напряженного научного труда.

Игра — неигра?

Девятнадцатый век — век потрясающих научных открытий и небывалых, немыслимых доселе достижений техники. Человек познал свое могущество, свои неисчерпаемые творческие силы, поверил в свою способность все понять, все постичь, всему научиться, беспредельно развить свои умения. Многие великие умы уверовали во всемогущество учения и упражнения при развитии умственных и физических способностей. Не случайно, надо думать, именно в ту пору зародился и современный спорт, нашедший в Олимпийском движении свое наиболее массовое воплощение: стало очевидным, что физические упражнения необходимы для здоровья, для полноценного развития человека.

Но девятнадцатый век — это и век победоносного утверждения эволюционного учения. Познание великого единства органического мира, всеобщего процесса развития всего живого, происхождения человека от животных предков — эти грандиозные достижения науки побуждали ученых искать эволюционные истоки во всех сферах человеческой активности, упуская, однако, подчас из виду, что наряду с общностью родства существуют и коренные различия между человеком и животными. Нет поэтому ничего удивительного в том, что первые попытки толкования игр животных делались именно в этом направлении.

Прежде всего необходимо назвать немецкого психолога К. Грооса, который рассматривал игру у молодых животных (и у детей) как способ самосовершенствования. Согласно его теории игра — это предварительное упражнение форм взрослого поведения в особо важных сферах жизнедеятельности, своего рода практика, готовящая подрастающее животное к жизни взрослых. При этом имелось в виду, что игра позволяет молодому животному упражняться без риска, ибо в этих условиях ошибки не влекут за собой пагубных последствий. Значит, в ходе игры возможно совершенствование поведения еще до того, как его недостатки роковым образом «предстанут перед судом естественного отбора». И люди, и животные должны учиться и упражняться в умениях, чтобы преуспеть в жизни…

Точку зрения Грооса разделяли (и разделяют) многие ученые, но существует и противоположный взгляд на игру как на поведение бесполезное, лишенное приспособительного значения. Такое представление было высказано также в конце прошлого века английским философом и психологом Г. Спенсером, рассматривавшим игровую активность животного как расход некой «избыточной энергии», как своего рода суррогат «естественного приложения энергии». Эта теория получила новое воплощение в современной концепции «вакуумной активности», разработанной известным австрийским исследователем поведения животных К. Лоренцом (хотя Лоренц отметил и существенные отличия между игрой и «вакуумной активностью»). В этих концепциях доминирует представление, что когда животному «некуда девать» накопившуюся энергию, оно начинает с азартом выполнять незавершенные, бесполезные телодвижения, не приносящие ему никакой выгоды для обеспечения его жизнедеятельности.

В самом деле, когда медвежата, играючи, борются друг с другом, все как будто ясно: это упражнение для будущих серьезных схваток. Но какой толк от катания с ледяных горок? Конечно, и у взрослых медведей наблюдаются такие «скоростные спуски», но неужели требуется длительная интенсивная учеба, для того чтобы овладеть столь примитивным движением? А может быть, такие игры соответствуют нашим физкультурным упражнениям, в данном случае — санному спорту или бобслею? Если так, то мишка, выступающий в таком виде спорта в мультфильме, — не такая уж фантастическая выдумка! Правда, это «спорт» без спортивного инвентаря, без физкультурных снарядов и снаряжения. (Однако, как еще будет показано, у некоторых других животных, например, обезьян, встречаются и своего рода «спортивные снаряды».) А может быть, вся эта игровая возня действительно всего-навсего веселое времяпрепровождение, забава, приятный расход именно «избыточной энергии»? Вот и получается: действие очень простое, а толкование может быть весьма различное.

Не удивительно поэтому, что специалистами высказывались самые различные точки зрения на игру у животных, причем эти взгляды большей частью располагаются между упомянутыми крайними позициями, или же делаются попытки их, хотя бы частично, как-то объединить. Так, швейцарская исследовательница поведения животных М. Мейер-Хольцапфель назвала игру животных мнимой деятельностью. Но при этом она допускает, что в основе игры лежит «пробование», основанное на любопытстве. Играют, по ее мнению, лишь тогда, когда не выполняются инстинктивные действия. Другие ученые, наоборот, самую игру считают инстинктивными действиями, хотя и своеобразными, которые в отличие от сходных инстинктивных действий (например, борьбы или ловли добычи) выполняются многократно и неутомимо.

Против такого взгляда на игру возражали на том основании, что в отличие от всех инстинктивных действий для выполнения игровых действий не существует никаких особых «органов игры», что не существует мозговых «центров игры», в то время как для всех инстинктивных действий такие центры можно обнаружить.

Очень определенно высказался против значения игры для развития поведения взрослого животного в начале 30-х годов голландский зоопсихолог Ф. Ботендийк. Этот ученый даже усматривал коренное отличие игры от других форм поведения именно в полном отсутствии приспособительного значения игровой активности. Он утверждал, что игра важна только непосредственно для играющего, приводя его в положительное эмоциональное состояние, но не для его будущего. Инстинктивные формы поведения, по Ботендийку, созревают независимо от упражнений; там же, где наблюдается упражнение в каких-то действиях, нет игры.

Другие ученые, как правило, не занимают столь категоричную позицию. Некоторые оставляют вопрос об упражняющей функции игры открытым или видят в игре некую «пара-активность», «самоподкрепляющуюся активность», «образцы» взрослого поведения и т. д. Но большинство исследователей в настоящее время все же считает, что игра служит подготовкой к взрослой жизни и накоплению соответствующего опыта путем упражнения. Так, например, Д.Б. Эльконин высказал предположение, что игра препятствует чрезмерно ранней фиксации инстинктивных форм деятельности и развивает способность к ориентации в сложных и изменчивых условиях среды. Как упражнение рассматривает игру также известный английский специалист по поведению животных У. Торп, указывая на то, что игра служит для приобретения животными навыков и для ознакомления с окружающим миром. Особое значение Торп придает при этом манипулированию предметами (о чем еще пойдет речь). Американский исследователь игр животных М. Беков считает, что функции игры сводятся к двигательной тренировке, формированию процессов общения и упражнению познавательных процессов.

Перечень мнений и взглядов на игру у животных можно было бы продолжить. Некоторые из них очень занимательны и даже романтичны, пленяют воображение. Особенно когда представишь себе, как в глубинах организма клокочет какая-то весьма загадочная, непостижимая жизненная энергия, которая, накопившись в избытке, наконец выплескивается, вырывается, как лава из кратера вулкана, и заставляет животное вытворять что угодно, лишь бы как можно скорее израсходовать эту энергию и предотвратить взрыв, катастрофу! Или, наоборот, игра как апофеоз жизнерадостности, как воплощение самого что ни на есть безудержного, необузданного веселья…

Конечно, никто не отрицает ярко выраженную эмоциональную окраску игр животных, но одно дело считать это одним из аспектов игры (безусловно, немаловажным), другое дело — ее сущностью и, таким образом, полагать, что игра выполняется ради «самой себя». Однако даже в последнем случае игру нельзя считать «биологически бесполезной», ибо обусловленное ею радостное настроение имеет огромное значение для полноценного отдыха и разрядки.

Что же касается тех ученых, которые ищут первопричину игры в сугубо внутренних, глубинных процессах, в постоянном накоплении энергии и периодических разрядах ее неизрасходованных запасов, то даже они сейчас не могут всецело отрицать приспособительное значение игры: их постулаты сопровождаются оговорками наподобие тех, что игра увеличивает «альтернативы поведения» особи по отношению к окружающему миру и может содержать некоторые элементы научения.

Иногда высказывается мнение, что одним и тем же термином «игра» обозначаются совершенно разные по своей сущности явления. Например, английские ученые П. Барретт и П. Бэтсон, изучив развитие игр котят, пришли к выводу, что под общей рубрикой «игра» обычно объединяют формы поведения, обусловленные независимо функционирующими системами жизнедеятельности.

Все это еще больше осложняет и без того запутанное положение дел, и не удивительно, что некоторые ученые, махнув рукой, предлагают вовсе отказаться от употребления термина «игра» как научного понятия или попросту объявляют, что «игр нет», что это артефакт, своего рода самообман исследователей.

С этим, разумеется, невозможно согласиться, игры животных — реальность, но прав американский исследователь поведения животных У. Уэлкер, когда он пишет, что невзирая на очевидность существования игр животных и их приспособительного значения, все попытки их научного объяснения носят, скорее, характер гипотез, которые не проверялись или вообще трудно проверить. Убедительно доказано, подчеркивает Уэлкер, ссылаясь на многочисленных исследователей, что игра способствует процессам научения, но как конкретно накопленный в ходе игр опыт может в дальнейшем оказаться полезным для взрослого животного, по его мнению, еще предстоит детально изучить.

Беков также указывает на то, что игру можно легко узнать, но весьма трудно дать этому феномену четкое объемляющее определение, пригодное даже для тех относительно немногих видов млекопитающих, у которых формы игры были описаны, тем более что игры выступают у представителей разных отрядов млекопитающих в весьма различных формах.

Так что же получается? Разброд и смятение среди ученых умов? Нет, конечно, но глубокие разногласия, обусловленные прежде всего исключительной трудностью общей проблемы развития поведения и психики животных.