Я не смотрю на него.
— Только сегодня…
Он тоже не смотрит на меня.
— Переспали?
Он не знает… ему кажется, что да, не уверен, не знает… это первый раз в жизни… если это так называется… не уверен, наверно, да…
Он заикается, голос дрожит, словно вот-вот расплачется, но он не заплакал. Я еще помню, как он стоял тогда в ванной и горько плакал.
Превратился за этот год в маленького любовника…
Внезапная боль пронзила меня. И снова мысль: надо удалить его отсюда немедленно.
Я зажигаю фары, мотор слабеет, начинает кашлять.
Фары горят вполсилы, но я включаю скорость, чувствую, что движения мои какие-то механические, неверные, еще сделаю какую-нибудь глупость, и я замедляю ход, еду очень осторожно.
— Куда ты везешь меня?
Ишь ты. Он еще вопросы задает.
Я не отвечаю.
Машина вот-вот развалится под моими руками. Но оставить ее я не могу. Слишком долго искал я ее по дорогам страны.
На бензоколонке я наполняю бак горючим. Кошелек мой почти пуст. В последние дни деньги текли как сквозь пальцы. Я покупаю карту, раскладываю ее на руле и смотрю, сколько километров до границы.
Сумасшествие. Глупая идея — выбросить его за пределы страны. Но все-таки я еду на север, проезжаю Акко, проезжаю Нагарию, сворачиваю на северное шоссе.
Небо начинает светлеть, огни машины почти незаметны на этой узкой дороге. Внезапно нас освещают прожекторы, военный патруль останавливает нас, заграждения, бронетранспортеры, автоматы и солдаты. Пограничники — черкесы, друзы.
— Куда направляетесь? Я гляжу на Наима.
— В Пкиин… — говорит он.
— Но вы едете не в том направлении. Ну-ка, выходите из машины!
Они внимательно осматривают нас, все вызывает их подозрение — Наим, я, машина, освещают ее прожектором, вытаскивают из нее все, роются под сиденьями, все выворочено, открывают чемоданы, старая одежда прежних поколений разбросана по земле, они с удивлением обнаруживают большую шляпу, трогают цицит, отрезанные пейсы.
— Кто вы такие?! — почти кричат они.
Наим вытаскивает удостоверение. Я ищу свое.
В конце концов они отпускают нас, показывают дорогу в деревню, через полчаса шоссе кончается, на склоне горы мерцают неясные огни маленькой деревни.
— Вот… — говорит он. Я высаживаю его.
— Иди к отцу. Скажи, что ты больше не работаешь у меня.
И тогда он начинает тихо плакать. Объясняет, что готов жениться, что он не просто ее возлюбленный.
— Возлюбленный? — Что это он говорит? Весь мир перевернулся вверх тормашками! — Сколько вам лет?
— У нас в деревне… в таком возрасте… — пытается он возразить, а слезы все еще льются у него из глаз.
Я улыбаюсь.