— Директор…
— Это был директор?.. Нет, не обидел. С чего мне обижаться? Только испугался ужасно.
— Испугался?
— Да, прямо напугал он меня…
— Когда папа дал тебе ключ от дома?
— Он мне не давал его.
— Но ведь был у тебя ключ сегодня.
— Это мой ключ…
— Твой?
— Я сделал себе ключ, когда он посылал меня сюда взять сумку. Когда я увидел тебя в первый раз…
— Давно это было…
— Да.
— Зачем?
— Просто хотел, чтобы был у меня ключ.
— Но для чего?
— Просто так…
— Из-за меня?
— И из-за тебя тоже.
— Из-за кого еще?
— Ну хорошо, только из-за тебя.
— Но ведь тебя могут посадить за это.
— Ну и пусть… Кто-то вошел.
— Нет!
— Прислушайся хорошенько… Их там несколько…
— Так одевайся побыстрей… Я спрячу тебя… Это папа и мама, а может быть, и еще кто-то.
Адам
Лежит себе, расслабившись, поперек широкой кровати, дремлет, голова покоится на груде подушек, яркий утренний свет иерусалимского лета заливает комнату. Звуки музыки — веселый марш. Ноги ее подгибаются на пороге, она крепко хватается за меня. Не думал, что на нее так сильно подействует вид его длинной бороды, длинных пейсов, и эти кисти цицит, небрежно высунувшиеся из-под рубашки, и шапка из рыжего лисьего меха, полеживавшая на столе, у телефона.
— Что произошло? — шепчет она.
Он открыл глаза, смотрит на нас, все еще лежа, мягкая улыбка появляется на его лице, словно он испытывает удовольствие, видя, как она потрясена, словно вся эта метаморфоза, которую он претерпел, предназначалась для этого мгновения.
— Как поживаете, сударыня?..