— Что?
— Ничего. Допустим, у вас там все прекрасно. Но я не понимаю, зачем я вам, ведь даже неизвестно, есть ли у меня эта… способность, — девочка показала в воздухе кавычки.
— Есть признаки. Дата рождения, — загибала пальцы Вукович. — Способность к языкам и… твоя мама.
— Что? Но она-то родилась двадцатого июня!
— Солнцестояние выпадает на разные дни. Иногда на двадцатое, иногда на двадцать первое. Для нас дата не так важна, мы отмечаем день рождения исходя из расположения Солнца.
— И вы уверены, что мама была… такая же, как Вы?
— Она была звероликой, если ты об этом. Да, она тоже училась в Линдхольме, есть записи.
— И этот профессор знал ее?
— Конечно. Профессор Эдлунд, если можно, — Вукович подчеркнула имя. — Они должны были знать друг друга. Он немного старше твоей матери и никогда не уезжал с острова надолго. Это его родное место, до него директором пансиона был его отец.
— А он — тоже?..
— Да. Он летний.
— И все равно я не понимаю, что мне делать в пансионе, — Тома сосредоточенно теребила край своей футболки. — Не могу же я там просто сидеть и тужиться каждый день в надежде в кого-то превратиться. С тем же успехом я могла бы мечтать снести яйцо. Это попахивает каким-то психозом. Ажурная шизофрения, как говаривала наша географичка. А можно мне пожить где-нибудь в человеческом месте? Могу вернуться в детский дом, если хотите.
— Тебе сейчас тяжело, — хорватка положила руку Тамаре на плечо. — Но подумай вот о чем. Что было бы, если бы ты впервые обратилась на глазах у учителей или других детей? Вышел бы скандал. Тебя бы передали ученым. Ты могла бы сойти с ума.
— Но теперь-то вы меня подготовили. Вырастет хвост — переживу. И уж точно тогда к вам на остров приеду.
— Профессор Эдлунд считает, что ты должна быть рядом с нами к моменту первой трансформации.
— Вы говорите только про то, что считает он! А вы? Сами-то вы что думаете?
— Не знаю, — честно ответила Вукович. — Но я доверяю ему больше, чем себе. И теперь вижу, он был прав. Тебе надо дать время свыкнуться с этой мыслью, узнать о мире, к которому ты, вероятно, принадлежишь.
— А если нет? От чего это вообще зависит? Или каждый, кто родился в день солнцестояния, может оказаться перевертышем?
— Нет, что ты! Тогда бы нас были миллионы! Кто-то из родителей тоже должен иметь способность. Желательно, оба. Если только один — шансы есть, но пятьдесят на пятьдесят.
— Как у меня да? Дело в моем отце?
Вукович кивнула. Тома собиралась что-то спросить, но женщина предупредительно подняла руку, указывая глазами на соседа с краю: тот снял наушники и оживился. В конце прохода появились стюардессы с тележкой напитков.
— Договорим потом, — сказала хорватка. — Слишком много информации для одного раза.
Она дождалась бортпроводниц и попросила у той, что напоминала снегурочку, горячего чая и шесть пакетиков сахара. Волоокая красавица удивилась, но в просьбе не отказала.
— Зачем Вам так много? — Тома заворожено наблюдала, как белый порошок из четвертой упаковки исчезает в кипятке.
— Восстановить силы перед паспортным контролем.
— А витамины?
— Остались в чемодане. Иногда сахар или шоколад могут помочь, — Вукович высыпала последний пакетик и, поморщившись, отхлебнула приторный напиток.
Тамара тоже машинально скривилась — трудно было даже представить, что там за гадость.
Через несколько минут пустые стаканчики собрали, и хорватка посмотрела на Тому долгим внимательным взглядом.
— Ты можешь поступать, как хочешь, — произнесла она, наконец. — Но подумай о своей маме. Подумай, чего бы она хотела для тебя. Разве тебе не интересно увидеть место, когда она росла и училась? Разве не хочется понять, кем она была? И кто ты?