Совершенно секретно: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эта программа уничтожения еще не закончилась, когда американцы подошли к окраинам города. Уже были слышны отдельные залпы танковых пушек Комендант и вся охрана, за исключением нескольких человек, обратились в поспешное бегство. Тех, которые задержались дольше, чем следовало, первые американские отряды перехватили у ворот и загнали обратно. Скелеты расправились с ними сами. Они, еще были способны чувствовать злобу и возмущение, хотя почти все другие эмоции давно угасли в них.

В лагере, где мы застали живых, имелась больница. Это был деревянный барак с койками в два яруса, устланными соломой. На многих койках больные лежали по двое. Часто из двух один был уже мертвый. Больницей заведовал врач, вернее — то что от него осталось Жизнь этого заключенного сохранили, чтобы он мог хоть на немного продлить страдания своих товарищей.

Обитателей ландсбергских лагерей не трудно было бы отправить на тот свет, стоило только не покормить их день-другой. Эти люди не содействовали обогащению Третьей империи, ибо — сколько можно наработать с такими силами? Они недешево обходились государству. К ним была приставлена охрана из здоровых, сильных мужчин, за проводами высокого напряжения следили квалифицированные монтеры, кто-то должен был собирать отбросы, которыми их кормили. Почему тысячам таких людей сохраняли жизнь — вот чего не могли понять американцы. Это становилось ясным, когда вы вспоминали, что представляет собой вся остальная Германия.

Поистине чудовищные вещи обнаружились по ту сторону Рейна. Я говорю отнюдь не о концлагерях. Лагери показались нам симптомом какого-то чудовищного, безобразного умопомешательства. Страшнее концлагерей были поселки трудовых батальонов.

В каждом маленьком городке по ту сторону Рейна и около заводов вдоль самого Рейна нам попадались большие или маленькие (соответственно величине и значению того или иного города) огороженные участки, где жили люди, работавшие на заводах. Они тоже не охранялись — двое-трое часовых, и все. Некоторые поселки были огорожены простой, не колючей проволокой. Люди здесь жили не в крытых траншеях, а в стандартных домиках — пожалуй, не хуже тех, которые строились у нас в военное время, — и жили с удобствами. На большую семью обычно полагалась отдельная комната. И кормили их не отбросами, а настоящими продуктами с тем количеством калорий, которого было достаточно, чтобы человек смог проработать целый день на заводе, вернуться домой и еще посидеть вечером за разговором. При таком количестве калорий он не терял даже способности производить на свет потомство.

Такие поселки были в каждом маленьком городке, а жили в них люди всех европейских национальностей. Сюда, после тщательного отбора, сгоняли всех самых невежественных, самых робких, самых податливых. И эти люди настолько сохранили человеческое подобие, что их можно было стимулировать к сдельной работе. За выработку сверх нормы они получали разрешение выходить за проволочную изгородь, окружавшую их жилье, с обязательством не покидать зоны поселка. Сдельщина стимулировалась даже увеличением пайка, и, подкрепившись, люди работали еще лучше. Это были рабы — миллионы и миллионы человеческих существ, согнанных сюда из оккупированной России, Чехословакии, из расчлененной Польши, Норвегии, Бельгии, Франции и всех других порабощенных стран.

Концентрационный лагерь был важной составной частью механизма, с помощью которого создавалась и управлялась эта система рабства. Он выполнял две функции:

Первая: концлагерь был тем местом, куда попадала интеллигенция и потенциальные бунтовщики, — тем местом, куда сажали людей, чья сильная воля и несгибаемый дух не позволяли им приспосабливаться к "новому порядку".

Вторая: для менее устойчивых он служил предупреждением "в противном случае тебя ждет…"

В обитателях ландсбергского и всех других лагерей надо было поддерживать жизнь, и слухи о том, какое они ведут существование, надо было всячески муссировать, так чтобы юноша или девушка, взрослый мужчина или взрослая женщина, не желающие жить и умирать в рабочем поселке, знали, что их ожидает, если они попытаются претворить свои идеи в жизнь.

В Европе, особенно в восточной ее части, есть миллионы людей, которых только несколько поколений отделяет от рабства, от узаконенного суеверия и невежества. Вот что немцы взяли себе за основу. Они вывезли этих людей из деревень, из трущоб и гетто Европы, порвав их связи с родиной, с землей. Но, прежде всего надо было изъять из этой массы всех потенциальных бунтовщиков — людей грамотных или чересчур жизнеспособных, а те, кто остался после такого просеивания, слились в огромный трудовой резервуар, откуда заводы и фабрики черпали нужную им рабочую силу, откуда даже немецкая фрау могла получить кухарку и пастуха для своих коров.

Прожив немного в Германии, вы начинаете также понимать, какую роль играл здесь антисемитизм. Этот подспудный предрассудок, пережиток древней вражды был извлечен на поверхность и послужил чем-то вроде затравки для всей задуманной немцами операции. Поскольку они собирались поработить миллионы людей, разумнее всего было начинать порабощение с тех, кого сейчас можно преследовать безнаказанно. Ведь идею рабства надо было сделать приемлемой для людей, «развращенных» христианским учением. От утверждения этой идеи путем порабощения евреев перешли к широкому ее применению на практике. И, наконец, все немцы утвердились в том, что им дозволено держать в рабстве другие человеческие существа.

Социологи объяснят вам, как проходил процесс морального вырождения в Центральной Европе. А я скажу только, что, пожив некоторое время в Германии, вы собственными глазами видели этот процесс в действии, как видят на витрине работу передаточного механизма автомобильного мотора на выставке последних моделей. Евреи уже давно перестали быть действующим фактором в жизни Германии. Они превратились в страшный пример — их держали в концлагерях, чтобы показать вам, что случится с вами, если вы, независимо от вашего происхождения, вашей религии и национальности, выйдете из повиновения.

В первые месяцы наглядность того, как все это произошло в Германии, просто поражала меня. Может быть, она существует и по сию пору, но мне кажется, что теперь для этого нужен проницательный взгляд. Когда американские армии перешли Рейн и немецкое государство рухнуло и, переезжая из города в город, вы видели всю Германию, как на ладони, — тогда вам не требовалось никакой проницательности. Любознательность — вот все, что было нужно. Свой короткий век эта государственная система работала без сучка, без задоринки, и из ее механизма не только не делали секрета, но, наоборот, всячески его рекламировали.

Рекламировали так ретиво, что этим сбили с толку немало американцев, которые в массе не имели ни малейшего понятия, почему они здесь очутились, и помнили только, как их мобилизовали, и какие это были волнующие дни дома, и как все твердили им, что теперь они герои — герои из сказки, которые в полночь, при последнем бое часов, вернутся к своим каждодневным трудам (если, конечно, будут живы), а не захотят вернуться добром, так их назовут «недовольными», — и тогда торгуй яблоками на углу.

Изуродованные трупы в концлагерях, люди, с идиотской улыбкой скалившие на нас зубы из-за ограды трудовых поселков, — все это сбивало с толку многих американцев, ибо они не могли примириться с тем, что красивый молодой немецкий солдат, которого они встречали на поле боя (и которым восхищались, так как он знал свое солдатское ремесло), ничем не отличается от немца, охраняющего концлагерь. Некоторым из нас казалось, что самая грустная потеря, которую мы понесли за время войны, это упущенная нами возможность внушить американцам, какое большое дело они сделали, разгромив вооруженные силы фашизма в Центральной Европе.

Даже мыслящие американцы пошли на войну с полученным из вторых рук или же вовсе приблизительным представлением о философии фашизма. Кое-кто из журналистов, популярный президент, несколько профессоров да двое-трое политических деятелей — вот от кого они услышали о сущности фашизма, о том, куда может привести антисемитизм. Но мало кто из американцев действительно верил этим людям. Во всяком случае, рассказам о Германии, неузнаваемой после десяти лет фашизма, верили единицы. Единицы отдавали себе отчет в том, что немцы создали настоящее рабовладельческое государство и намеревались переделать весь остальной мир по этому подобию.

Вспоминаю один разговор в Бад-Вильдунгене, который находится в центре Южной Германии. Там стояла тогда 12-я армейская группа. Мы сидели за столом после обеда. Нас было человек десять из штаба генерала Брэдли — два кадровых полковника, остальные — адвокаты, инженеры, биржевые маклеры, все окончившие колледж, люди образованные, состоятельные. Это было в первый вечер после нашей поездки в концлагерь. Все мы жили в Германии больше месяца. Любопытный факт: половина беседующих все еще не верила в то, что концлагеря существуют на самом деле. Нас троих, только что вернувшихся из Ландсберга, призвали к ответу, закидали вопросами по поводу разных деталей: правда ли, что молодежь кастрировали? Как? Вы сами видели шрамы? Когда они, наконец, убедились в существовании концлагерей — заговорили о трудовых поселках и о толпах бездомных людей, которых мы ежедневно видели на дорогах. Все почти единодушно сошлись на том, что участь, уготованная этим людям нацистами, вполне заслужена ими. Их тупость бросалась в глаза. Накануне мы видели колонну французов в несколько тысяч человек. И все подтвердили, что эти люди не имели ничего общего с теми французами, которых каждый из нас видел в свое время во Франции.

И в первую минуту никому не пришло в голову, что немцы делали ставку на человеческое невежество и покорность, что нельзя судить, скажем, о русских, чехах и поляках, наблюдая за русскими, чехами и поляками, которых фашисты превращали в своих рабов. Потом кто-то вспомнил, насколько осмысленнее были лица у заключенных в концлагерях, несмотря на всю их изможденность и страдальческое выражение, насколько осмысленнее, чем у рабов в трудовых поселках. Однако сначала никто не догадался сопоставить эти факты.

Я пишу обо всем этом и снова испытываю то же угнетенное состояние духа, как в те дни. У меня нет уверенности, что мы действительно усвоили преподанный нам урок, за который было уплачено такой дорогой ценой. Но когда мы взломали двери Германии и прошли всю страну, ее общественно-политическая система, направленная на унижение человеческой личности, предстала перед нашими глазами в бесстыдно обнаженном виде. Разоблачения фашизма, не внушавшие доверия американцам (хотя бы в то время, когда фашизм душил Испанию), не только подтвердились, но были документированы с драматической убедительностью. Все увиденное нами говорило главным образом о том, что нет таких слов, которыми можно описать это. Физические проявления фашизма были налицо, а моральное вырождение приняло всеобъемлющие масштабы.

Любой солдат действующей армии волей-неволей опускается морально по мере того, как ему приходится испытывать и холод, и голод, и страх. Его жизненные стандарты меняются. Вчера он был добрый, а сегодня убьет врага, подчиняясь чувству страха; вчера мысль о еде занимала второстепенное значение в его жизни, сегодня он способен украсть ее. Пройдет еще немного времени, и солдат перестанет бояться, и походная кухня накормит его в положенный час, и все это минует, как дурной сон Но в Германии страх и голод были организованной, постоянной движущей силой, которой прислуживали алчность, злоба и гордыня.

Очень возможно, что рядовой солдат почерпнул больше из своего пребывания в Германии, чем мои знакомые офицеры. Впрочем, сомневаюсь. Моральное разложение — болезнь заразная, и если уж спорить об этом, так я готов держать пари, что солдаты оккупационной армии приобщились к немецким стандартам в гораздо большей степени, чем немцы к нашим. Но в данном смысле речь может идти о каких-нибудь нескольких тысячах. Подавляющее большинство американцев, которым пришлось побывать на европейском континенте во время второй мировой войны, чувствовали себя настолько выбитыми из колеи, так тосковали по дому и испытывали такие неудобства, что на них ничто не производило впечатления. Они просто-напросто невзлюбили иностранцев англичан, французов, немцев. Они возненавидели иностранцев так, как, вероятно, ненавидят их все оторванные от родины люди, — возненавидели иностранцев и все иностранное.

Как жаль, что зрелище освобожденной Европы больше ничему не научило их. Жаль хотя бы потому, что из-за своей неспособности осмыслить происходящее они лишились законного чувства удовлетворения. А какое это удовлетворение — сознавать себя частью армии, которая сломила чудовищное фашистское государство, сознавать себя частью армии, которая сделала свое дело мужественно и блистательно, хотя в начале борьбы преимущества были не на ее стороне. Наряду с разговорами о "проигранном мире" не мешало бы сказать нашим солдатам, что они выиграли в этой войне. А выиграли они немало.

Кто-нибудь должен также сказать им, что им было ради чего ехать во Францию, было за что умирать. Перед ними была цель — борьба с идеей фашизма, идеей, которая чуть не восторжествовала над всем миром, и восторжествовала бы, если бы не наши солдаты. Фашизм достиг своей высшей точки развития в Центральной Европе, и я уверен, что то же самое можно сказать и про Японию. Если б фашистские государства взяли над нами верх, а этому помешали только вооруженные силы Америки, ибо без нашей помощи китайцы, англичане и русские не одолели бы их, — если бы фашисты победили нас, их тлетворные идеи неизбежно распространились бы на весь мир.

Люди, ошеломленные наступлением атомной эры, часто спрашивают меня: можно ли считать, что мы действительно выиграли войну? Мой ответ таков: "Выиграли, и еще как выиграли!" Мы сокрушили могучую злую силу оружием праведным, несмотря на то, что не многие из нас отдавали себе в этом отчет, несмотря на то, что цель этой борьбы — свободу — часто заслонял дух соперничества ради соперничества. Американская армия вместе с ее союзниками, свободолюбивыми народами всего мира, сделала великое и славное дело, сокрушив гитлеровскую армию, которая стояла на страже трудовых поселков и концлагерей, на страже той системы, плотью и кровью которой были эти поселки и лагери. Кроме того, Америке преподан хороший наглядный урок. Пусть она поразмыслит над ним, и ей станет ясно, какая судьба ждет народ, если он откажется от борьбы за достоинство и независимость всех людей и пожертвует интересами широких масс ради интересов ничтожного меньшинства.

Часть III. А теперь подведем итоги

Глава тринадцатая. Извлечем уроки

Вторая мировая война была первой войной, которую американцы вели в тесном единении с другой нацией. Наш опыт во время первой мировой войны считать нечего, он был слишком коротким: мы вступили в войну незадолго до ее окончания и слишком скоро затем отказались от наших союзов, повернувшись спиной к Лиге наций. Наше сотрудничество с другими нациями было туристской вылазкой. Только вторая мировая война побудила нас вступить с другой нацией в действительное сотрудничество, в тесное единение, побудила встречаться и разрешать с ней, по меньшей мере, наши военные проблемы на правах партнеров.

Вместе с нашими партнерами мы выиграли величайшую в истории войну. И теперь возник вопрос: как обеспечить себе перевес во время мира? На этот раз мы не можем замкнуться в одиночестве и дуться на других, но должны разрешать наши проблемы в тесном сотрудничестве с другими нациями.

Чему научило нас международное сотрудничество во время войны такому, что было бы применимо к его проблемам во время мира?