Совершенно секретно: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

2) поручив эту задачу Девятой и Первой армиям, Брэдли сохранил бы Третью армию для быстрого марша на юг через Австрию, с целью опять-таки встретиться с русскими в Линце, и таким образом, отрезать "чехословацкую крепость".

Позиция Брэдли была так прочна, что Эйзенхауэру ничего не оставалось, кроме как одобрить его план, сообщить о нем в Вашингтон и получить санкцию генерального штаба. Я сказал:

— Эйзенхауэру ничего не оставалось. Это, пожалуй, несправедливо.

Вероятнее всего, Эйзенхауэр не только соглашался с аргументацией Брэдли, но готов был поддержать его и из личной симпатии. Доводы англичан уже не находили у Эйзенхауэра прежнего сочувствия с тех пор, как они ополчились на него после Арденн Американцы в штабе верховного главнокомандующего теперь открыто критиковали Монтгомери, к тому же война явно шла к концу, и пышные парады в Нью-Йорке и Вашингтоне были ближе, чем полгода назад.

Новая позиция Эйзенхауэра отразилась в необычайной каблограмме, которую он (как мне говорили, по собственной инициативе) послал в это время Маршаллу. В Вашингтоне она вызвала всеобщее удивление своим неожиданно резким тоном. Это было обличение Монтгомери. Эйзенхауэр писал, что Монтгомери неоднократно и сознательно ослушивался его приказов, что он несколько раз давал ему полную возможность добиться победы, и Монтгомери всякий раз подводил его.

Писал он не об одном Монтгомери. Он изливал давно копившуюся в нем досаду на Черчилля, обвинял Черчилля в том, что тот через его голову вел дела с Монтгомери и вечно во все вмешивался, нарушая установленный порядок. Досталось и главному маршалу авиации Теддеру, — Эйзенхауэр писал, что не видит от своего заместителя никакой пользы, если не считать советов по вопросам авиации, и что ему был бы гораздо нужнее заместитель, действительно способный выполнять свою часть работы.

Либо в этом же, либо в другом послании к Маршаллу Эйзенхауэр коснулся еще одной темы, чем тоже удивил вашингтонское командование. Он заявил, что озабочен приговором истории и его беспокоит мысль, кому достанутся лавры за боевые победы союзников. Далее следовали неумеренные похвалы Омару Брэдли, которого он называл крупнейшим стратегом среди всех союзных командиров. В устах Эйзенхауэра это звучало непривычно и странно. До сих пор из его донесений можно было понять, что стратегические заслуги целиком принадлежат ему самому. Однажды он сказал даже, что кампания в Европе — коллективное дело, неразделимое на усилия отдельных людей, и что не следует делать попыток оценить долю участия в нем того или иного командующего.

Теперь же Эйзенхауэр, расхвалив Брэдли, перешел к Ходжесу. Он отметил, что захват Ремагенского моста стал возможен благодаря решительным действиям командующего Первой армией, но умолчал о том, что этот мост был захвачен вопреки его приказам.

В общем, создавалось впечатление, что, ругая Монтгомери и превознося Омара, Эйзенхауэр действительно заботился о приговоре истории и хотел, пока перо еще было у него в руке, кратко зафиксировать истинное положение вещей. Сомнений в победе уже не оставалось, и он, в качестве верховного главнокомандующего, на долю которого так или иначе падала львиная доля славы, мог позволить себе этот жест.

Учитывая все эти обстоятельства, надо признать, что действительно не совсем справедливо утверждение, будто Эйзенхауэр только потому разрешил Брэдли разрезать Германию пополам, а не двигаться к Берлину наперегонки с русскими, что не мог поступить иначе. План Брэдли давал ему возможность окончательно противопоставить свою волю англичанам, и он, запрашивая санкции Вашингтона, не задумываясь, назвал этот план своим, на что, впрочем, имел полное право, как верховный главнокомандующий. Вашингтон дал свою санкцию, и план этот стал известен в Пентагоне как план верховного главнокомандующего, что, думается мне, вполне устраивало Брэдли, ибо пиротехнические бури, последовавшие за сим, были уже вне сферы его деятельности.

Через двадцать четыре часа после того, как план Брэдли достиг Вашингтона и его прочли английские представители в Совете начальников генеральных штабов, англо-американские отношения точно бомбой взорвало. На этот раз поднялся такой шум, что в нем потонул даже пронзительный голос Монтгомери. Первым взревел августейший генеральный штаб в Лондоне. К черту Монтгомери, к черту и верховного главнокомандующего! Гневный рев несся через головы фронтовых командующих прямо в Вашингтон.

Англичане орали, что Брэдли не имеет права идти на восток к Эльбе, а должен вместе с Монтгомери пробиваться к Берлину. Британское верховное командование обвиняло Маршалла и его помощников в нарушении твердой договоренности о поддержке Монтгомери при взятии Берлина. Военное министерство и правительство США обвинялись в вероломстве.

Ответ, который незамедлительно последовал от американского Совета начальников генеральных штабов, по своему тону сильно напоминал знаменитое бастоньское "Катись ты…" генерала МакОлифа. Содержание его вкратце сводилось к тому, что никакой договоренности, ни устной, ни письменной, не было и не подразумевалось, и что никаких изменений в план Брэдли внесено не будет, поскольку этот план обеспечивает самую быструю, самую верную и самую решительную победу над германским государством.

Но в общем оба эти письма, при всей своей резкости, были чисто военными документами.

То, что последовало, уже не было ни военным, ни чистым. На арене появился Уинстон Черчилль. Он разразился личной каблограммой Рузвельту, в которой не упустил решительно ничего. Он вспоминал те дни, когда Англия одна боролась с немцами. Говорил, что весь мир в долгу у Англии. Вновь переживал Дюнкерк и битву за Лондон. Потом, переменив тон, обвинял Брэдли в том, что тот играет жизнью сотен тысяч англичан — потому, очевидно, что фельдмаршалу Монтгомери, которого еще задерживали остатки германских авиадесантных войск, было мало прикрытия с фланга, чтобы самостоятельно достичь Берлина.

Мистер Черчилль сказал, по-видимому, все, кроме правды, а правда состояла в следующем: военная обстановка не при чем, потому что с военной точки зрения Брэдли абсолютно прав, но на черта нам нужна быстрая победа над Германией, когда Британской империи важно, чтобы английские войска попали в Берлин раньше русских, а заодно захватили бы Гамбург и Бремен, иначе есть опасность, что их займут русские и попытаются удержать за столом конференции.

Президент Рузвельт ответил.

Нет, и до конца его жизни отношения между двумя великими руководителями западных держав оставались скверными. Рузвельт не простил Черчиллю его последнего письма, а Черчилль не простил Рузвельту его отказа. Две американские армии мчались теперь наперегонки к Эльбе. Девятая первой вышла к реке, и ее коллективное сердце было разбито, когда историческая встреча с русскими состоялась на участке Первой армии. Рассказывают удивительные вещи об этой встрече и о днях, предшествовавших ей, когда все офицеры, не занятые работой, разъезжали на своих джипах по правому берегу Эльбы в поисках русских, и столько американских дозоров с той же целью переправлялись через Эльбу, что наши связные самолеты принимали их за русские части. Это было чудесное, веселое, безалаберное время!

Бедный Джорджи Паттон! Ему так и не довелось выкупаться в Бресте; парижане подвели его — не дали взять Париж; он первым форсировал бы Рейн, если бы не Ремагенский мост; и с русскими он не встретился первым — вечный шафер и никогда не жених?

А теперь, еще не дойдя до Эльбы, он получил приказ повернуть свою армию и вести ее на юг, через Австрию. С русскими он в конце-концов встретился в Линце, но к тому времени война была закончена.

Во время продвижения на юг один из танковых командиров Паттона захватил в полной сохранности мост через Дунай, который в этом месте не представлял особо грозной водной преграды. Этот подполковник послал подполковнику, захватившему Ремагенский мост на Рейне, такую телеграмму: "Мой мост хоть и меньше вашего, да зато целый…"

Между прочим, первое официальное донесение этой части в штаб Третьей армии наглядно доказывает, что в военном деле шутки неуместны. Зашифрованное донесение гласило: "Захвачен мост через Дунай, он голубой". В пункте сбора донесений Третьей армии старательный сержант поправил то, что ему показалось ошибкой, и вместо «голубой» (blue) расшифровал слово: «взорван» (blown). В таком виде донесение и пошло выше, в штаб армейской группы, и на нашей карте появился красный крестик, означавший, что противнику удалось разрушить первый мост через Дунай, которого достигла Третья армия. Ее танковая колонна уже прошла миль пятьдесят за Дунаем, а в штабе армейской группы все еще обсуждался вопрос, не послать ли на помощь Третьей армии батальон инженерных войск для наводки моста через Дунай.

Известие о разделении Германии на английскую, американскую и русскую зоны появилось в печати через некоторое время после окончания войны. Но вопрос этот был решен и согласован еще в Ялте. Зоны уже значились на наших штабных картах. Мы получили специальную карту для их изучения за два месяца до окончания войны. Не были уточнены только границы французской зоны, переговоры о которой еще не окончились, поскольку Франция не была представлена в Ялте.

Пробившись к Эльбе (то есть на территорию, которая, по решениям Крымской конференции, отходила к русским), Брэдли предполагал как можно быстрее отвести свои войска обратно, в пределы американской зоны. Им руководили весьма практические соображения. Едва вступив в Германию, мы обнаружили там целое население — не тысячи, а десятки, а потом и сотни тысяч перемещенных лиц и освобожденных военнопленных, рабов фашистской каторги и мучеников концлагерей. Огромное большинство этих людей было из России и Восточной Европы. Они являлись для нас очень серьезной проблемой. То, что могла сделать ЮНРРА, было каплей в море. И вот Брэдли отдал приказ, чтобы все русские, поляки и граждане других восточноевропейских стран двигались на восток следом за его армией. Он рассчитывал сосредоточить их в тех районах русской зоны, которые он временно занимал, а отходя, передать их русским, не затратив ни лишнего галлона горючего, ни лишнего часа на переговоры.

Когда Брэдли достиг Эльбы, Рузвельта уже не было в живых. Однажды вечером, вскоре после его смерти, Черчилль сам связался с Брэдли по телефону и, через голову Эйзенхауэра, предложил ему не отходить от Эльбы, потому что ему, Черчиллю, этот район нужен для дальнейшего торга с русскими. Брэдли ответил, что, по его мнению, это грозит неприятностями; это, безусловно, будет неправильно истолковано, поскольку уже имеется официальная договоренность о границах. Да и вообще это не годится. Но пора серьезных решений для Брэдли уже миновала, поэтому он просто передал вопрос на рассмотрение Эйзенхауэру. Брэдли чувствовал, что он — только военный и что предложение Черчилля выходит за пределы его компетенции.

В свое время Брэдли было дано понять, что после капитуляции Германии он останется в Европе во главе американской оккупационной армии. Сыграл ли здесь роль этот разговор с премьером — неизвестно, но вскоре после него Эйзенхауэр освободил Брэдли от руководства оккупацией, и карьера Брэдли как боевого генерала кончилась.

Последние недели войны протекали скучно. По мере того как три американские армии дробили Германию на куски, отдельные обломки сдавались. Участие в войне войск 12-й армейской группы сошло на нет после соединения с русскими на Эльбе. Но стоит рассказать еще об одном эпизоде этих последних дней — о прорыве малой, чехословацкой, линии Мажино, когда-то, еще до Мюнхена, считавшейся более неприступной, чем ее французский прототип.

Чехословакия окружена такими грозными горами, что ввиду близкого конца войны Брэдли колебался, посылать ли туда войска. Рейд Паттона в Австрию через Дунай шел в обход Чехословакии, параллельно ее границам. Когда Паттон уже продвинулся довольно далеко, войска соседней с ним Первой армии были выдвинуты к границе Чехословакии, не с целью атаки, а для обеспечения Паттона с фланга и тыла. В "чехословацкой крепости" еще находились очень крупные германские силы — сколько помнится, тридцать или сорок дивизий, — и одна танковая дивизия в полном составе стояла в тех самых горах, вдоль которых продвигался Паттон. Здесь-то, где немцы представляли собой самую серьезную опасность, и была форсирована "Малая линия Мажино".

Из поступающих к нам донесений американских пехотных частей мы видели, что они двинулись вперед и с каждым днем углубляются в горы. Поскольку приказа о наступлении не было и считалось, что линии нашей пехоты слишком жидки для наступления, мы недоумевали, как понимать эти сводки, пока посланные на место офицеры не вернулись с докладом о том, что, на их взгляд, там происходило. Все объяснялось тем, что пехота слишком долго пробыла в небратской стране.

Чехословакия числилась братской страной, и штрафы в шестьдесят пять долларов[34]{34} там не взимались. И вот, как-то летним вечером американские солдаты просто перешли немецкие линии, чтобы взглянуть, что за народ живет в чехословацких деревнях. Не обошлось, конечно, без перестрелки, — немцам, обслуживавшим дорожные заграждения и укрепленные пункты в деревнях, не понравилось появление соперников. Сначала все происходило неофициальным порядком, но когда солдаты решили, что Чехословакия — неплохое место, молодые офицеры стали водить в дозор через границу все более многочисленные группы.

[34] Штраф за братание с населением вражеской страны в армии США.