- Не знаю. Какой-то партизан не был убит, а кинулся в воду и переплыл реку. Он хотел догнать его.
- Почему же он взял тебя с собой?
- Потому что он не собирался больше возвращаться на остров. Он говорил, что мы не вернемся. Он хотел догнать того человека, а потом уйти вместе со мной, чтобы я никому не могла рассказать. Он крепко держал меня за руку. По небу прыгали огни, все гремело, и он сказал мне, что это на том берегу наступают русские. Он очень боялся.
- Откуда ты знаешь, что он боялся? - спросил Виталий Макарыч.
- Я про него всегда все знаю. Он от страха так сжимал мне руку, что пальцы у меня стали как деревянные. Уже начало немного светлеть, и до города было близко, и мы хорошо видели мост, и немецкие танки, и машины, которые по мосту удирали из города на эту сторону. Мы шли не по дороге, а ближе к реке, тропинкой между кустов, по самому краю обрыва. И вдруг на обрыве, гораздо ниже нас, мы заметили человека, который тоже очень быстро шел вдоль реки к мосту.
- Какой же это был человек?
- Я его плохо разглядела, потому что еще не совсем рассвело. Высокий, босой, без шапки, и такой мокрый, что холодно было на него смотреть.
- Он был далеко от вас?
- Нет. Близко. Шагов десять, не больше.
- А что же Козиков?
- Выпустил мою руку и вынул револьвер.
- И выстрелил?
- Выстрелил.
- Убил?
Все замерли вокруг, перестали дышать.
- Нет, не попал, - сказала Настя.
- Не попал? На расстоянии десяти шагов не попал?
- Не попал, потому что я схватила его за руку, за локоть, и не отпускала, - объяснила она едва слышно.
- А что же тот человек?
- Тот человек лег на живот в траву и выстрелил три раза. И он упал.
- Кто он?
- Он, - повторила Настя; она не то из ненависти, не то из презрения называла своего отчима только «он». - Он упал, и я упала тоже, потому что держала его за локоть. Он уже больше не двинулся. Я встала и увидела того человека далеко-далеко. Он бежал вдоль самой воды к мосту. Потом его скрыли кусты перед самым мостом, потом огонь поднялся до неба, земля вздрогнула, я опять упала, а когда поднялась, моста уже не было…
Настя замолчала. Все молчали.
Коле страшно было взглянуть на маму. Но он пересилил себя и взглянул. Мамино лицо было бледно, губы твердо сжаты, глаза суровы, почти надменны. Нет, она не плакала. И Коля тоже не заплакал.
5
Виталий Макарыч заговорил тихо, ни к кому не обращаясь, словно сам с собой.
- Я смутно догадывался обо всем, - сказал он, - и теперь вижу, что догадка вела меня по верному следу. Я рассуждал так: из тех, кто явился тогда на Серебряный остров, не были убиты, кроме меня, два человека. Один из них предал нас, другой совершил подвиг - взорвал мост, отрезав немцам путь к отступлению. Один из них был лоцман Козиков, другой - учитель Николай Николаевич. Я знал их обоих. Ни одного мгновения я не сомневался, что мост взорвал Николай Николаевич, а предал нас Козиков. Но я хотел, чтобы об этом знали все, чтобы никто не смел сомневаться. Мне нужны были доказательства.
Он замолчал, чтобы перевести дыхание, и оглядел всех. Никто не шевельнулся. Все молча ждали.
- Я всегда не любил этого Козикова, - сказал он тихо, но твердо, - и знал, что многие в отряде не любят его. Он был слишком слащав, не прямодушен, слишком назойливо хвастал своим патриотизмом. Но в отряд он вступил гораздо раньше меня и ни в чем дурном не был замечен. Мне нужны были доказательства, и, лежа в госпитале с отрубленной рукой, я дал клятву, что найду их.
Он умолк, задумался и заговорил снова.