Бездомные: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Мне пора ехать.

Юдым проводил ее до пролетки.

Когда она подавала ему руку, на лице ее было выражение какой-то болезненной тревоги, как у человека, который силой предчувствия замечает нечто, чего его чувства еще не в силах воспринять. Юдым смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Помогая ей подняться на подножку пролетки, остановившейся посреди грязной дороги, и почувствовав ее тело так близко, почти в своих объятиях, он испытал какую-то чудесную иллюзию.

Кто мог бы поверить, что это она, та самая, что это запах ее волос? До сих пор он видел в ней сестру, человека, умного и сердечного, существо своей породы – из той сферы, где' ради чего-то высокого и непонятного для толпы эгоистов без отдыха хлопочут и радостно трудятся братские души. И теперь он безумствовал от счастья. Она не только такая! Воистину дьявольская мечта, как змей, скользнула в его грудь. Он чувствовал себя так, будто цвет ее волос, их слабый аромат навеки стали его собственностью.

К его сердцу, словно благоуханные цветы, подступили какая-то мучительная забота и несказанная нежность, какая-то смутная жалость. Это было чуждо его духу и внезапным своим приходом пробуждало благоговейное удивление и задумчивость.

Пролетка удалилась и исчезла за поворотом.

И тут Юдым почувствовал, что сердце его сжимается и дрожит. Он стоял на опушке леса и жестоко упрекал себя, почему не поговорил с нею дольше.

Столько еще нужно было сказать, столько безмерно важных вещей! Каждое слово, которое сейчас появлялось из мрака, обладало своим предвечным бытием, своей собственной формой, своим смыслом и местом, содержанием и логическим значением, словно звук симфонии, неизбежный, необходимый, превосходно стоящий на своем месте. В каждом из них были заключены как бы целые просторы, как бы весенние окрестности, где благоухают влажные поля и шелестят высокие деревья.

Ленивой походкой побрел он своей дорогой к деревне, расположенной по другую сторону долины. Когда он достиг вершины холма, солнце прорвалось сквозь тучи над далекими лесами. Душа Юдыма стремилась навстречу этому свету, как гигант, чьи плечи достигают неба.

Он остановился и посреди грязной дороги увидел следы маленьких башмачков панны Иоаси. Взгляд его упал на изящные углубления и в восхитительном видении он увидел ноги, которые здесь касались песка, увидел стройное тело, хрупкое и прекрасное, вызвавшее наслаждение, которое пронеслось над ним.

Закрыв глаза, он заглянул в глубину своей души.

В этот момент к нему приблизилось тихое знание, веселый шепот мучительной разгадки, простое, как чистая правда, разрешение трудного вопроса. Он приветствовал его радостным смехом.

«Ну да! Разумеется! Это ведь моя жена».

В дороге

В начале июня Юдымова получила письмо от мужа из Швейцарии – письмо, зовущее приехать. Он писал, что зарабатывает на заводе больше, чем в Варшаве, но ему приходится много тратить на себя, так как он столуется в кафе, и что швейцарская пища ему не идет впрок. Он перечислял такие блюда, как суп из швейцарского сыра, картофельные салаты, такие напитки, как сидр, и привел всех в изумление странностью тамошнего стола.

У его жены не было другого выхода. Заработать на дом, детей и тетку ей одной было не под силу. Притом она опасалась, что муж может бросить ее и сгинуть где-нибудь на другом конце света. Раз он хотел, раз требовал ее приезда – ничего другого ей не оставалось делать.

Она распродала рухлядь и, получив паспорт, пустилась в путь. Кто-то из знакомых сказал ей, что через германскую границу запрещен провоз готовых платьев, поэтому все, что у нее было получше, она распорола, обмоталась всяческим тряпьем и с зеленым деревянным сундучком в руке уехала. На вокзале собралось несколько друзей Виктора. Тетка рыдала… Дети сперва были совершенно счастливы. Сама ока, отвыкнув от безделья, все время дремала в вагоне. Билет она купила до Вены, где ее должен был встретить на вокзале товарищ, говорящий по-польски.

Юдымова не знала ни одного иностранного слова. Ее выучили словам: вассер, брот, цвай, драй[85] и т. д. Но и они перепутались в голове.

Переехали границу, уже близилась ночь, а в вагоне все еще говорили по-польски. Юдымова была полна бодрости. Какая это заграница! Ведь она превосходно может здесь объясняться с людьми… Немного вроде иначе говорят, но все-таки по-нашему.

Она уложила возле себя детей, свернулась клубочком. Нервы ее, привыкшие к вечной настороженности, воспользовались спокойной минутой. Она погрузилась в сон, сон в вагоне третьего класса – странное состояние полусна, полубодрствования, когда слышишь все шумы, грохот, толчки, сознаешь все и вместе с тем находишься за тысячу миль…

Поезд летел во тьме. Часто в окна вагона врывались станционные огни и тут же исчезали, словно унесенные куда-то свистком локомотива. Когда поезд останавливался, слышалось дребезжание электрических звонков. Будто скулила какая-то зловещая фраза, расколотая на тысячу дрожащих звуков.

Юдымова чувствовала это в сонных грезах. То на нее отовсюду наступал большеглазый страх, то сон превращался в приятные видения, в разговоры с близкими людьми или чудился обыденный, знакомый, опротивевший цех на папиросной фабрике. Чувства, как рабочие лошади, привыкшие к душной жаре, грохоту, шуму и мукам, теперь выходили на какие-то неведомые просторы. У нее было сладкое, трусливо-победоносное ощущение своего превосходства над всем, что осталось в Варшаве, что теперь трудится в грязи.

А она едет в широкий, широкий мир, в Вену… Когда-нибудь она снова появится в Варшаве и тогда уже не позволит тетке навязываться с советами, пригодными на все случаи жизни. Что вы, тетушка, знаете? Что вы можете знать? Были вы, например, хотя бы в Вене? Видели свет? Европу?

И в сонном видении она видит старуху тут же, возле себя. Заплаканная тетка сидит на сундучке у окна. Где это? В старой квартире на Теплой или еще где-нибудь? Какая-то квартирка в мансарде или в подвале… По углам притаились тьма, сырость и печаль. Лишь на одну щеку тетки Пелагеи и на ее худую сжатую в кулак руку падает из окна бледный свет. Старуха ничего не говорит, и заранее известно, что не заговорит. Уперлась. Ревела, по своему обыкновению, всю ночь, а теперь молчит и смотрит исподлобья холодными глазами. Минутами по ее стиснутым губам скользнет бледная, болезненная, мгновенная усмешка. Но хоть бы вздохнула… Хоть бы перемолвилась словом с человеком… Она-то все знает – хо-хо!.. От нее ничего не укроется. Что бы ни случилось, она через три месяца скажет, что было тогда-то и тогда-то, в котором часу было брошено такое-то слово или взгляд. Юдымова чувствует какую-то глупую нестерпимую обиду. Ей хочется обратиться к тетке, хочется крикнуть:

– И какого черта вы, тетушка, сидите, как Коперник на колонне? Чего вам надо? Что мы, украли что-нибудь или подожгли кого?

Но не то, не то! Совсем не то хотела она ей сказать… На такие слова у тетки нашелся бы не один, а сто ответов. Тут дело в другом. Ведь она должна была уехать, должна была идти за мужем, куда он ей велел. Так пусть же тетка скажет, что она поступила дурно! Ладно, теперь она раз навсегда отделается от старухи… Но вот только одно… Как тяжело! Она не может смотреть на старуху, так та опротивела ей, а вместе с тем не может от нее глаз оторвать!

Вдруг что-то толкнуло и прижало ее к стене. В дремоте она наклонилась и оперлась плечом о человека, сидящего рядом на скамье. Это был высокий, плечистый мужчина с трубкой в зубах. Он смерил ее сердитым взглядом и что-то пробормотал. Лицо у него было большое, темное, нос орлиный. Он вошел в вагон, когда она уже заснула. При скудном вагонном освещении Юдымова украдкой рассмотрела этого нового пассажира и несколько других, наполнивших отделение вагона. Это были какие-то новые люди. Видимо, они сели уже довольно давно, потому что успели уснуть. Кто-то из них громко храпел. Напротив покачивался какой-то мужчина в круглой, жесткой шляпе. Видна была только эта шляпа, так как голова свесилась на грудь, а лицо скрывалось в поднятом воротнике пальто. Шляпа склонялась все ниже, и туловище все смешнее наклонялось вниз. Казалось, оно вот-вот рухнет на Каролю, спавшую в углу противоположной скамьи. Хочется крикнуть, но странный испуг пронизывает дрожью. В углу спит кто-то другой, худощавое лицо, прислонившись к стене, трясется вместе с ней и со стуком бьется об нее. Из широко разинутого рта этого спящего человека вырывается судорожный храп.

Юдымова испугалась чего-то, глядя на этих людей. Она выглянула в окно и стала удивленно разглядывать пейзаж. Короткая весенняя ночь вот-вот должна была рассеяться. Серый простор далекой равнины маячил перед глазами, и от этого зрелища болезненно сжалось сердце.

«Это уж, должно быть, чужая земля…» – подумала Юдымова.

И она с великим страхом и смиренным уважением пригляделась к лицам спящих в вагоне людей.

[85] Вода, хлеб, два, три (нем.).