Бездомные: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Ну как? – сказал администратор. – Что бы теперь было, пан доктор, если бы здесь не было канала? Куда бы направилась вся эта вода?

– Вы лучше спросите, куда деваются груды сгнивших листьев из канала. В данный момент они направляются в пруд, чтобы испускать зловоние, за которое вы заставляете платить приезжающих издалека людей.

– «Вы уже знаете эту сказочку, ну так послушайте еще раз…»,[83] – смеялся директор, трепля Юдыма по плечу.

– Мы мечем в газетах громы на публику, которую стадное чувство гонит за границу, в так называемые «бады». Но какой же заграничный «бад» терпел бы подобные вещи?

– Сударь…

– Нет, нет, я не забываюсь! Ни капельки! Я говорю по существу, раз вы этого хотите. Пустить бы сюда немца и посмотреть, что бы он здесь сделал. С чего бы ort начал – с великолепного танцевального зала или с очистки пруда?

– Ну, пойдем, Кшивосонд, пойдем… – сказал директор. – У нас еще много дел…

«Слеза, что из очей твоих катится…»[84]

Несколько сот рублей, отложенных доктором Томашем, сделали для его брата возможным выезд за границу. Несколько дней Виктор провел дома, среди всеобщего плача и семейных уговоров. Тем не менее в назначенное время он покинул родные края.

Это было ранним утром в феврале. Одноконная извозчичья пролетка с возницей, ушедшим чуть не с головой в огромный полушубок, тащилась по улицам. Под сенью поднятого верха сидел Виктор с женой. На передней скамеечке поместились дети, которым эта импозантная поездка доставляла несказанную радость. Заморенная, худая кляча-работница скользила по обмерзшим камням, спотыкалась, когда ее разбитые ноги попадали в ухабы, занесенные снежными сугробами, и тащила проклятие своей жизни – будку на колесах – по улице Железной, в сторону Вольской заставы. Из поперечных улиц с Вислы дул вихрь и яростно набрасывался на все вокруг. Он бил в ноздри и распяленные удилами морды выбивавшихся из сил коней, которые, напрягая все мускулы, тащили по варварской мостовой огромные грузовые платформы. Он сек глаза бедных людей, уже с рассвета бегущих куда-то за жалким кусочком хлеба. Изо всех сил трепал как хотел маленькую заблудившуюся собачонку, жмущуюся к холодной стене. Пытался вырвать крюки и наглухо захлопнуть двери, ведущие в магазины. Казалось, в иные секунды он приходит в бешенство при виде вывесок, бросается на них и хватает зубами огромные буквы, шатает из стороны в сторону, словно хочет сбить на землю глупые надписи. Натыкаясь по пути на высокие дома, ветер взлетал на крыши и сдувал оттуда снег на грязные улицы. Тонкие волоконца, словно живая движущаяся паутина, прорезали все, что видел глаз: легкие хлопья снега неслись так быстро и так непрерывно в одном направлении, что как бы соединялись в длинные нити. Казалось, сни тянулись из растущего на глазах сугроба под рыжим забором, как из кудели, а противоположные концы их наматываются на телефонные провода, кружась вокруг столбов с поперечинами, и летят, как бы влекомые каким-то механизмом, под водосточные трубы.

Запутавшись в этой сети, мечется на перекрестке рассыльный. Он скачет, притопывает, бьет ногой об ногу, растирает себе руки и бегает несколько шагов туда и обратно, туда и обратно. Когда он оборачивается к северу, ветер, подстерегающий за углом, бросается на него, как тигр, запускает в него когти и забивает ему дыхание обратно в глотку. Тогда этот маленький съежившийся человечек отворачивается и топчется на месте, а ветер бьет его в спину и толкает перед собой, поддувая серое пальтишко. Минутами рассыльный пробует затаиться от ветра, втискивается в нишу стены и стоит там неподвижно, как бы застыв…

Шагает огромными шагами еврей-возчик, великан с кнутом в руке. Голова его обмотана какой-то большой красной тряпкой, на нем три брезентовых плаща, ноги в валенках. Лицо заросшее, кроваво-багровое, исхлестанное ветрами, возвышается над толпой, налитые кровью глаза глядят, как буря, из-под насупленных бровей. Этот человек, человек полей, принадлежащий дороге, как верстовой столб или перила моста, человек, сроднившийся с вьюгой, морозом и метелью, живо заинтересовывает Каролю и Франека. Они забывают обо всем на свете, и когда пролетка отъехала уже далеко, все еще показывают его друг другу пальцами. На Серебряной и Товаровой, где пролетка медленно, шагом пробирается сквозь массу скучившихся телег и покачивается в выбоинах как лодка, у детей глаза на лоб лезут от любопытства. Вот грузовые телеги, трещащие под тяжестью тюков, черные фуры, груженные углем, другие – льдом, кирпичом, лесом. Рядом с ними идут заметенные снегом возчики с заиндевевшими бородами, красными лицами и громким криком погоняют лошадей. Среди грязных жилых домов то тут, то там виднеются чудовищные очертания фабричных стен, черные даже среди такой метели, словно покрытые вечным грибком. Крыши возвышаются одна над другой, как иззубренные ступени лестницы, между ними поблескивают стекла, темные, словно железные, вставленные не для того, чтобы сквозь них смотрели на свет божий человеческие глаза… Эти стекла, сдавленные стенами, поражают странным блеском, как кошачьи глаза, когда на них падает свет. Кое-где взметываются к небу кирпичные трубы, чернеют трубы железные, прикрепленные тросами. Они выбрасывают огромные клубы бурого дыма, оседающего на стенах соседних домов и врывающегося через окна в квартиры.

Судорожные толчки пролетки нахлобучивали едущим шляпы на брови, глаза. Виктор сидел неподвижно, из-под обвисших полей своей шляпы глядел на движущиеся мимо дома, фабрики. Время от времени из глаз его выкатывалась слеза и, незамеченная, стекала по изможденному лицу.

За заставой шум утих. Их окружили заборы, пустыри, фруктовые сады, обширные дворы, заваленные углем, известью, досками. Кое-где мелькал одинокий, дрянной дом, словно вздутый горкой красный песок. Двери второго этажа выходили в чистое поле и, не находя перед собой балкона, куда должны были вести, а лишь две рыжие рельсы, торчащие из стены, казалось, намерены были сорваться с завесов и ринуться в пропасть. Вскоре и эти последние жилища исчезли, и за каким-то забором открылось поле, подвластное вихрю. Город остался далеко позади, вырисовываясь бледными линиями, будто символ чего-то, неясный, полный муки и такой скорби, такой скорби…

Крепкий студеный ветер врывался теперь под верх пролетки.

Он зловеще гудел в придорожных деревьях, пронзительно свистел в упряжи, словно вырываясь из-под задних копыт клячи.

Все прижались друг к другу. Жена Юдыма, как будто побуждаемая инстинктивными поисками тепла, прижалась к мужу коленями. Тот сидел выпрямясь, засунув руки в рукава, и глядел прямо перед собой. Мысли его были уже далеко, в дальнем пути. Он представлял себе свое неведомое будущее странствие. Ему помогали какие-то смутные предчувствия: из далеких, бог знает когда и где полученных впечатлений, из краем уха услышанных упоминаний складывалось странное орудие познания его таинственной участи. Взгляд его блуждал по придорожным снегам столь же странным, как события, как мысли, как все вокруг. Вот очертания девственных сугробов, бесформенных, ни на что не похожих, изобилующих какими-то украшениями, как бы орнаментом в стиле барокко. То это подобие листьев, изогнутых, кривых, с множеством вырезов, листьев, которые будто бы есть в природе, но далеких от ее подлинных форм, листьев несуществующих, огромных, но неразвившихся. То это что-то похожее на титанические стрелы, которыми можно было бы пробить Свентокшижский костел. Тянулись какие-то непрочные, недолговечные холмы, ласкающие глаз своими мягкими формами, а за ними отвратительные ямы, напоминающие о неведомой и темной, о худшей жизненной муке, – напоминающие о ней так живо, как крик ужаса.

Около полудня извозчик прибыл, наконец, на место и остановился в чистом поле перед одиноким зданием, которое связывало с внешним миром полосу железной дороги. Внизу была лавчонка с кричащей вывеской. В глубине за лавкой обиталище еврейской семьи, многочисленные представители которой, как только извозчик остановился, появились в дверях. Окостеневшие от холода дети Виктора, вытаращив глаза, смотрели на этот «дом», построенный из трухлявых бревен, вероятно, вышедшей в отставку корчмы или сарая, покрашенных в кирпичный цвет с красным узором вокруг дверей и окон. Виктор вылез и спросил одного из глядящих на него людей, нельзя ли получить рюмку «монопольки», чтобы согреться. Из дому тотчас была вынесена бутылка, и вся семья выпила по рюмке. Извозчик вынужден был выпить две, так как после одной никак не мог разобрать, что у нее за вкус.

В тумане виднелись какие-то серые очертания. Еврейчики объяснили, что это и есть как раз железнодорожная станция. Поезд, идущий на Сосновицы, должен был прийти через какие-нибудь три четверти часа. Юдыму надо было торопиться. Семье оставалось проводить его еще немного пешком и, не доходя до местечка, вернуться, сесть в ожидающую извозчичью пролетку, чтобы ехать обратно в Варшаву.

И вот они быстро идут вдоль насыпи по замерзшим комьям тропинки. Виктор бежал впереди. Иногда ему казалось, что уже поздно, что поезд подходит… Тогда сн ускорял шаг…

Жена и дети Юдыма поспевали за ним, подражая его движеньям. Но иногда он замедлял шаги и начинал говорить отрывистые слова, советуя жене сделать то, другое. Ей хотелось обсудить еще тысячи вопросов, она надеялась, что сможет еще удержать его хоть на день, на несколько часов… Мысли в ее голове перепутались и носились в вихре, как эти снежные хлопья. Она чувствовала во рту, в горле, во всех внутренностях жгучий вкус водки и какую-то дурноту. Ей было все равно, и вместе с тем ей было так жаль! Сердце сжималось, словно его стянула и резала надвое тонкая нитка. Но сильнее всего была в ней неразумная уверенность, что кто бы и зачем бы ни сделал что-нибудь на свете, всегда ей одной придется нести бремя. Она должна прокормить детей. Он, Виктор, – уезжает. Ничего не поделаешь, так надо… Ох, как жжет эта водка! Такой чад в голове, такой дурацкий чад… Надо же все-таки понять, что к чему. Раз она родила детей, то должна их выкормить. Как всякое животное, как животное… Известное дело. Отец может уйти, а она нет. Она мать. Так это называется: мать. Конечно, это понятно, он должен идти, – еще как понятно! Это понимание лежит под сердцем, словно зачатое дитя или открытая рана, в которую все время сыплется песок. В ее груди лежит согласие, которое она дала на этот уход.

За несколько сот шагов до первых домов городишка Виктор остановился и сказал, что пора уж проститься… Голос его дрогнул.

По обеим сторонам широкого шоссе, на которое они ступили, чернели ракиты. Темно-коричневые, оледенелые, повисшие прутья бились о крепкую деревянную ограду, покрашенную в черный цвет. То был жестокий, пронизывающий звук. Ветер дул низом, под щитами ограждения, и сметал с дороги тонкие снежные складки, обнажая темный лед и стертые колесами телег гребни старой колеи.

– Виктор, – простонала Юдымова, – не бросишь меня? Побойся ты бога, Виктор…

– Вот тебе на… теперь…

– Потому что, если бы ты меня бросил!..

– Ну, время ли сейчас… Поезд идет! Будь же умницей.

– Ты знаешь, эти дети – твои… Виктор, Виктор… – рыдала она тихо и робко, замирающим голосом.

– Да напишу ведь я, как только получу работу. И первые же деньги, то же самое, пришлю. Что ты думаешь…

Он быстро обнял ее, прижал к себе. Затем детей.

[83] Эти слова принадлежат одному из героев комедии А. Фредро (1793–1876) «Пан Иовяльский». Александр Фредро – автор ряда талантливых комедий, в которых сатирически изображена жизнь галицийской шляхты и разбогатевшего мещанства («Месть», «Пожизненная рента» и др.).

[84] Строка из стихотворения польского поэта А. Асныка.