Хашин встает, показывает, что разговор окончен. Я тоже поднимаюсь, но облегчения в сердце нет.
На дворе вечер, в столовой ждет ужин, а есть неохота. Завтра, сказал начальник штаба, я веду эскадрилью на юго-запад, начинаем крошить немецкие укрепления возле Белостока, а там и Варшава. Нет, завалюсь-ка, пожалуй, спать. Открываю дверь в общежитие - что такое? Все летчики в сборе. Командир второго звена вскакивает:
- Товарищи офицеры!
Все застывают, вытянувшись, "едят" меня глазами, а губы вздрагивают от хитроватых ухмылок.
- Товарищ командир эскадрильи, разрешите от имени личного состава вверенной вам...
Откуда они узнали, зачем вызывал меня Хашин? Не эскадрилья, а телеграфное агентство...
- Отставить! - говорю. - Сегодня ничего не выйдет. Ложитесь спать. Назначение для меня - экспромт, а в моих закромах и резервуарах - сухота.
- Слышь, братва? Старшой явно недооценивает своих подчиненных. А надо бы ему знать, что везде и всегда найдутся смекалистые мастаки по этой части...
...Когда пирушка была в разгаре и мы при запертых усадебных воротах и зашторенных наглухо окнах затянули песню про фронтовую чарку, после которой завтра утром снова в бой, в дверь кто-то громко заботал. Командир полка? Замполит? Делаю известный каждому знак, и через секунду на столе - шаром покати. Стаканы шмыгают в карманы, бутылки исчезают под койками, остатки за куски летят в печку, свет убавляется, и лишь "сквозь дым волшебный, дым табачный блистают лица" летунов... В мгновенье ока компания преображается, у всех подтянутый вид, воротнички застегнуты и все старательно показывают, что горячо спорят по профессиональным вопросам. Я, как старший, встаю, оправляю гимнастерку, направляюсь открывать дверь. Едва успеваю сбросить крючок, как меня оглушает взрыв всеобщего негодования: на пороге возникает Вахтанг.
- Кой черт тебя принес?
- Чего шатаешься по чужим домам?
- Я вас искал, дорогие, - отвечает Вахтанг, покачиваясь. Вид у него странный.
- Что случилось? - спрашивают. - Стрелок вернулся? Жена принесла еще двойню?
- Нет, другая радость: на меня пришло новое решение трибунала.
У всех вытягиваются лица: ни черта себе радость...
- А за что судить-то тебя?
- Не судить, меня восстановили в воинском звании. Командование посчитало: я искупил свою вину.
- Ну и как прикажешь теперь обращаться к тебе? Товарищ...
- Майор...
- Ну да?!
- Фю-ю-ю!..
Несколько секунд на него смотрят с подозрением: не разыгрывает ли общество Рыбачка Сонька? Вроде нет, необычно возбужден, взволнован.
- Да, я понимаю. Я не заработал еще. Вы старые заслуженные воины - лейтенанты, а я без году неделя как на фронте - майор. Совестно.
Кто-то пожимает плечами, хмыкает, другой крутит пальцем у виска. Без моего сигнала на столе опять появляются бутылки, стаканы, звенят ножи. Вахтангу предлагают сесть. Садится молча, настороженно.
- Вахтанг, - говорю, - а не кажется ли тебе, что перед нами, старыми заслуженными воинами, ты произносишь дурацкие речи?
- Да?
- Убежден. Как давно известно, глаз народа - глаз божий, - переиначиваю я поговорку. - А наши глаза, дорогой, нагляделись на тебя - во сколько, аж тошнило иногда... Налейте товарищу гвардии майору штрафную!
- Вот, пусть пьет! А заедает голенищами... Из-за него закуску выбросили...
- Это правда? Вай-вай! Наверно, я совсем вири хар!..
- Майор Гвахария самокритично говорит,-перевожу я, - что он осёл. Возражения есть?