- Ага...
- А тебе известно, что сухая ложка рот дерет?
Петр - парень волжский, сообразительный. В моем чемоданишке ориентируется гораздо лучше меня, но сейчас мнется, скребет затылок.
- Завтра баня, старшой, а у нас с тобой на двоих одни подштанники.
- На вот деньги...
- Не берут деньги ни в какую, барахла им подавай. Такса известная: за подштанники - бутылка, за рубашку - полторы...
- Ладно, отдавай последние, пропади они пропадом! Не зима на дворе, в трусах будем перебиваться.
- Есть перебиваться!
Возвращается через полчаса. В одной руке - бутылка, в другой - прут орешника, удилище. Выходим из общежития, ныряем в высокие густые заросли конопли. От ее острого запаха скребет в горле. Выбираемся за селение и вдруг нос к носу встречаемся с Вахтангом и Дусей. Вахтанг окидывает хитрым взглядом наши снасти, подмигивает и запевает: "Возле Еревана есть озеро Севан, извини, что меньше, чем Тихий океан. Там. форели много, она в нем спит. Извини, что меньше, чем в океане кит..."
- Правда, вы за форелью? - загорается Дуся. - И я с вами.
Рыбалка с ее участием меня вовсе не прельщает.
- Форель - у грузинских царей, Дуся, а у нас тут лишь чухоня квакающая...- пытаюсь отвадить ее.
- Не слушай их, Дуся, они не умеют ловить. Пойдем, я им покажу, - заявляет Вахтанг, пыжась. Я смотрю на Петра, тот - на меня. Ну, не двурогие ли? Мало того что увязались, так присвоили наши снасти и орут, как оглашенные. Да от таких рыбаков живность посуху удерет в Балтийское море без оглядки.
Все же попалось несколько очумелых то ли подыхающих от голода окунишек.
- Хватит! - возглашает Вахтанг. - Ахла внехе - (Сейчас увидите (груз.)) чудо грузинский кухни, называется цоцхали (рыба (груз.)).
Я вынимаю нож, хочу помочь чистить рыбешку, но он свирепо рычит:
- Кто здесь Рыбачка Сонька? Не подходи!
Дуся вдруг теряет интерес к чуду грузинской кухни, говорит мне:
- Пойдемте в ельник, там грибов - в глазах рябит. Насобираем.
- Еще не сезон, - отнекиваюсь.
- Здесь другой климат, пойдемте же!
Солнце крепко калит землю, а в ельнике сыро, неподвижный воздух попахивает прелью, лицо неприятно щекочет паутина. Шагаю по мягкой подстилке из опавших игл, смотрю под ноги, в глазах от изобилия грибов вовсе не рябит: летние - прошли, осенним - рано. Откуда-то потягивает запахом горицвета - должно быть, рядом полянка. Так и есть, сомлевшая трава пышет терпким ароматом увядания. Подковыриваю Дусю:
- Ау-у! Не надорвитесь! Корзинища-то с боровичками тяжеленная...
- Вот, - показывает она букетик, - иван-да-марья повенчанные, а у вас что?
- Разрыв-трава одна...
- Клад найдете скоро. Фу-у... Жарко. Посидим? - показывает под куст черемухи и расстегивает гимнастерку. - Хорошо здесь, ни комаров, ни мошкара не ест тебя, как в наших кубанских плавнях. Чем не пляж зеленый? Может, позагораем? Давайте хапнем ультрафиолетовых лучей, за них платить не надо. Ну! - восклицает Дуся и сбрасывает гимнастерку, остается в кумачовом лифчике. Плечи белые, не тронутые загаром. Я тоже подстилаю себе под спину гимнастерку, ложусь лицом к небу, зажмуриваюсь. Едва ли не за всю войну выпал такой час. В зарослях чирикают птахи, возле уха залихватски рассыпается кузнечик, лучи просвечивают мою кровь - в закрытых глазах красная дымка. Внезапно краснота темнеет - видать, солнце задернулось облачком. Открываю глаза - Дуся. Склонилась низко, в узких щелках глаз неуверенность и ожидание. Вдруг, прошептав что-то, быстро прижимается ко мне, целует и восклицает с обидой;
- Господи, да проснись же наконец! - И откидывается на спину.
Гм... Я, кажется, действительно "просыпаюсь"... Меня охватывает волнение. Поворачиваюсь к Дусе, обнимаю ее пышное ожидающее тело и... замираю. Я еще никого не вижу, не слышу, но подсознательно ощущаю: на поляне есть кто-то еще. Смутная тревога побуждает меня быстро оглянуться. И что же? Над нами стоит старый старичок ростом с кувшин, борода с аршин. В руке клюка. Щурится одобрительно; кряхтя, шепелявит:
- Бог в помош-ш, шынок...
Меня будто катапультой отстреливает от Дуси, вскакиваю на ноги. Вспыхнувшая Дуся мигом прикрывается гимнастеркой, я, прокашлявшись натужно, отвечаю с поклоном: