— Хочешь отдохнуть? — спросил Мурат-шейх, когда Маман напился чаю и поел.
— Я ваш ученик, шейх-отец. Вы учили всегда: хлеб пеки, пока жарко в печи.
Тогда готовься. Велю созвать биев. Будешь с ними говорить.
— Велите собрать аул, — возразил Маман. — Всех достигших совершеннолетия… У той арбы, к которой был привязан Избасар-богатырь.
— Зачем?
— Буду говорить с народом.
— Что за страсть, что за интерес, — воскликнул шейх, — баламутить простой люд, мараться об черную кость!
Так учил отец.
Мурат-шейх раздраженно и растерянно развел руками:
— В который раз дивлюсь твоему уму. Но разве отец не учил тебя, что есть дела, в которых к месту и хитрость и лукавство?
— А сам он умел хитрить, лукавить? — спросил Маман.
— Погубит тебя твоя прямота!
— Нож хорош кривой, меч хорош прямой, — сказал Маман.
И вот какая оказия… Мурат-шейх был вконец раздосадован, больно задет, но сделал так, как хотел Маман. В обеденный час, то бишь в полдень, по зову шейха собрались все взрослые мужья рода. Было много конных, ибо хозяева пешком не ходят и на сборах сидят, но — куда больше пеших, которым должно стоять, когда сидят хозяева. Надо всеми возвышалась круглолицая голова Избасара-богатыря.
Маман говорил о русских. Он говорил, что черные шапки — лес дремучий, былинный, на великом рубеже. Но еще один такой пал, как в годину белых пяток, и не увидишь тени от живой листвы, засыплют пески обгорелые пни, останется только дивная сказка о том, какой был здесь некогда лес. Спасение одно и надежда одна: русский караул, богатырская застава. При русских не страшен никто — ни павший с гор поднебесных джун-гарский стервятник, ни Абулхаир-хан, ни Аю-хан, водитель калмыков, вековечных гонителей. При русских — мир. Когда нет мира, не любят женщин, их насилуют, а без любви не рождаются дети, которым отдашь последний кусок хлеба.
— Братья, отцы… я не в поученье вам… я на ваш суд… — сказал Маман. — Дело ли я говорю?
В прежнее время, еще вчера, кто из пеших решился бы открыть рот до того, как обмолвился его хозяин? У старшего — голос, у младшего — эхо. Вии — и те дождались, пока заговорит Мурат-шейх. Но сегодня ответил Маману не шейх, а его аткосшы.
— Дело, сынок, дело, — сказал Сейдулла. И при этом бии поморщились, а их холопы улыбались.
Никого никогда так не слушали в ауле рода ябы, ни шейха, которого любили, ни хана, коего страшились, Маман увлекся, как в доме Айгара-бия, рассказывая — и про того купца с потешной пушкой, который вместе с Оразан-батыром отвел от Сырдарьи войну, и про тайного советника, которого хвалил царь Петр, и про Мит-рия-туре. А простолюдье Мамана расспрашивало. Чернота, голота с ним разговаривала.
У многих, понятное дело, бегали глаза, многим было не столь лестно и занимательно, сколь боязно и беспокойно. Но задавали тон другие.
— Не обманут русские? Им какая выгода? — допытывался Сейдулла.
— А какая нужда им обманывать? Им нас слизнуть — как медведю муравья… А выгоду — бог даст, отец, как не будет войны. Мы — дорога большая, в Индию!
— Почем ты знаешь?
— Знаю от них.
Сейдулла с сомненьем прищурился:
— Скажи слово по-русски, для примера… Маман сказал:
— Сарь Петыр крепко любит купес, не любит дурак.
— Что это значит?
Маман обнял Сейдуллу, смеясь:
— Это значит: привет вам, почтеннейший.