СОПЕРНИЦЫ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Неужели? Вот как! Непростительная оплошность с моей стороны! Извините меня, хозяюшка, но у нас в доме теперь немного беспокойно… Заболела наша старшая сестрица. Потому-то у меня до сих пор не было ни минутки, чтобы позвонить, вы понимаете… Искреннее прошу меня простить! — Потом они тихонько поговорили о чем-то своем, Комаё попрощалась и повесила трубку.

— Кома-тян, сегодня ведь был последний спектакль в «Синтомидза»! Я совсем об этом забыла. Наверное, нельзя тебе не пойти…

— Я уже отказалась, только что. Что бы там ни было, а сегодня я из дома уйти не могу.

— Что ты, твое ли дело так волноваться? Ведь здесь не частный дом. Разве это не твое ремесло — выходить к гостям, когда зовут? Сходи хотя бы ненадолго. Я как раз сегодня вечером никуда не приглашена, так что… Если надо будет принять тех, кто придет осведомиться о больной, я и одна справлюсь. Не волнуйся, кажется, старшая сестрица лежит совсем тихо, ей лучше. Сейчас прямо и иди, хотя бы покажись.

— Да я сегодня и ванны не приняла! И с прической вон что… — Комаё засунула пальцы в свою прическу итёгаэси, которая на самом деле не была в таком уж беспорядке, и принялась грубо её ворошить, словно желая уничтожить. Она раздраженно трясла головой. — Если бы между нами все было как прежде, тогда неудобно было бы не пойти, пусть и через силу, но теперь… Нет, раз он так себя повел, то не стоит! Как ни в чем не бывало смотреть на то, что видеть противно, слышать то, от чего досада берет… — уж лучше мне никуда больше не ходить.

— Нет-нет, ни в коем случае нельзя так рассуждать! Из-за того, что ты так легко смирилась, ему только легче, и он поступает, как ему нравится. Будь я на твоем месте, не подумала бы даже, есть ли рядом люди или нет, — живо бы ему всю кожу на лице разодрала!

— Да ведь что ни делай, как ни старайся, а если сердце у него уже другое — ничего не изменить. Я уже научена, горький опыт имею в достатке. — По тону Комаё было ясно, что она над этим много думала. — Хана-тян, раз уж братец в конце концов решил так, то мне теперь со всех сторон выходит только стыд и срам. Я на глаза людям не могу показаться, поэтому и в квартале дольше оставаться не собираюсь.

— Да что же это! Она во всем видит только плохие стороны! Мужчины все таковы — с каждой новой любовью на некоторое время теряют разум, точно лихорадка с ними случается. Только какая же ветка лучше ствола? Старая любовь всегда одержит верх. Потерпи немного, когда-то ведь до него дойдет, где истинные чувства! Давай-ка больше не рассуждай, а поскорее иди, покажись на людях. Уж я тебе дурного не посоветую…

Комаё хоть на словах и сомневалась, идти ей или не идти, но на деле она бы определенно не успокоилась, пока не побывала в театре. После доводов Ханаскэ она стала настолько же неудержимо решительна, сколь до этого была смиренно тиха:

— Ну, тогда я, пожалуй, схожу ненадолго. Со старшей сестрицей, надеюсь, все будет хорошо.

— Если понадобишься, я сразу позвоню.

— Хана-тян, ты уж, пожалуйста, меня прости, ладно?

Комаё тайком сходила на кухню и взяла там горячей воды для приглаживания выбившихся прядей, а потом тихо поднялась к себе и села перед зеркалом. На втором этаже дома, где обычно некуда было деваться от шума и толчеи, сегодня было тоскливо и пусто, рядом — ни единой души. Оставленная гореть яркая электрическая лампочка отражалась сияющим бликом на поверхности зеркала, в которое смотрелась Комаё, и, видимо, такое уж у неё было настроение, но её угнетало даже это. Кимоно, которое в обычное время ей бы помогла надеть распорядительница О-Сада, она на этот раз сама достала из комода и кое-как надела самостоятельно: затянула пояс оби, выровняла полы. Все еще пребывая в подавленном состоянии, она спешно покинула комнату — словно хотела как можно скорее сбежать от этой тоски, разлитой по второму этажу, где не было ни души.

Вдруг ей под ноги со стуком упал какой-то продолговатый предмет. Вздрогнув, она невольно попятилась, а приглядевшись, увидела, что это была её собственная застежка для пояса оби с металлической деталью ювелирной работы в виде медно-красной узорчатой прялки.

В самом начале их любви, когда они с Сэгавой только-только стали близки, братец однажды провожал её пешком из чайной «Гисюн» до угла её дома. Когда они проходили по улице Такэкаватё, на пути им попалась галантерейная лавка «Хамамацуя» — братец распахнул дверь и зашел в неё. Им показали множество оригинальных футляров с красивыми вещицами из металла, и Комаё очень обрадовалась, когда ей попалась на глаза маленькая металлическая прялка. Ведь она подходила к имени Сэгавы Исси, потому что Исси значит «нить»! Комаё поскорее купила прялку, а братец выискал для себя маленькую металлическую лошадку, потому что она обозначается тем же иероглифом, какой есть в имени Комаё. Галантерейный магазин «Хамамацуя» был неизменным поставщиком товаров для семьи братца Сэгавы еще при жизни его родителя. Похоже, что было взято за правило: только из этого магазина должны были быть все мелкие вещицы в карманах и у пояса известных артистов, прежде всего у таких семей, как Наритая, Отовая, Такасимая и Татибаная.

Комаё подобрала упавшую к её ногам дорогую сердцу застежку в виде прялки и попыталась заново её прикрепить. Только приглядевшись получше, Комаё заметила, что неизвестно когда и почему, но металлический диск на обратной стороне застежки стал неисправен, и даже если ей удавалось на некоторое время стянуть пояс, он тут же расходился снова. Когда на неё свалились еще и эти совсем уж пустячные неприятности, Комаё охватило такое одиночество и отвращение к жизни, что на словах она не смогла бы выразить свои чувства. Однако же ей не оставалось ничего другого, как заменить сломанную застежку на ту, которой она пользовалась раньше, перламутровую. Спускаясь по ступеням лестницы осторожно-преосторожно, чтобы не шуметь, она вышла из дома с тяжелым сердцем.

Когда наконец Комаё приехала в театр, то сразу поняла, что другого такого несчастливого, такого отвратительного дня ей еще не выпадало. «Ну конечно, ведь этому было неоспоримое предзнаменование», — раздумывала она в одиночестве. Все началось с того, что, когда рикша подвез её к входу в театральную чайную, время было уже слишком позднее, и навстречу никто не вышел. Делать было нечего, она вошла и некоторое время ждала, пока наконец-то не увидела знакомую служанку, спускавшуюся с озабоченным видом со второго этажа. Комаё попросила проводить её на место и услышала в ответ, что хозяйка дома «Гисюн» перед уходом предупредила, что никто больше не придет, и поэтому места только что отдали другим зрителям, которым никак нельзя было отказать. Вышла хозяйка театральной чайной, сначала она только извинялась и извинялась, но потом нашла все же одно место в партере и проводила туда Комаё. Место оказалось в той части партера, где татами лежат на некотором возвышении, однако оно было у самого прохода. Комаё почувствовала себя очень неловко, ей стала невыносима сама мысль о том, как она будет там сидеть совсем одна. Так и не заняв своего места, она вышла в коридор и, стоя у входа в зал, потихоньку туда заглянула. Ей сразу бросились в глаза те особы, что сидели в одной из лож восточной стороны ближе к центру: её соперница в любви Кимирю с большой прической марумагэ, поддерживаемой красной лентой, рядом гейша Рикидзи из дома «Минатоя» и хозяйка чайной «Куцува». К тому же с ними была О-Хан, названая мать Сэгавы. Глядя на то, как дружелюбно все они беседуют, Комаё поразилась: неужели Кимирю уже сумела привлечь на свою сторону даже его приемную мать? — и её охватила несказанная печаль.

В глазах Комаё беседа Кимирю и О-Хан выглядела так, словно они уже дружные свекровь и невестка. Значит, её они низвели на положение совсем чужой женщины, причем случилось это в мгновение ока, она и сама не заметила когда. Потому ли, что тоска и досада её уже превзошли все пределы, но у неё не было даже слез. Только больно и стыдно было чувствовать, что многие и многие знающие её люди смотрят сейчас на неё и видят её лицо. Ничуть не интересуясь тем, какую именно пьесу давали на сцене, где уже шло действие, Комаё не помня себя вышла из театра, стремглав кинулась домой и, едва сумев подняться на второй этаж, ничком упала перед своим туалетным столиком.

22

НЕ ОДНО, ТАК ДРУГОЕ

На рассвете третьего дня после того, как с хозяйкой «Китайского мисканта» Дзюкити случился удар, она отошла в мир иной. Ее похоронили на родовом кладбище в одном из храмов квартала Самэгахаси, что в районе Ёцуя. После того как на седьмой день отслужили заупокойную службу и в ответ на поминальные подношения оделили всех сластями и платками фукуса, после того как мало-помалу покончили со множеством необходимых дел и прибрали в доме, прошло совсем немного времени — и вот совсем уже близко подступил конец года.

Хотя для продолжения дела в доме гейш «Китайский мискант» имелась, к счастью, опытная распорядительница, но все же после кончины Дзюкити старик Годзан был отягощен сотнями всевозможных забот. К примеру, ему самому приходилось решать, во что лучше нарядить на Новый год гейш и учениц своего заведения. Воспользовавшись тем, что на поминках седьмого дня все близкие вечером собрались в доме, старик обиняками дал понять о своем решении: дальше мужчине одному не справиться, и он либо передаст дело тому, кто пожелает его вести по-прежнему, либо вовсе продаст дом. Сам же он наймет у кого-нибудь на втором этаже комнаты и снова вернется к профессии рассказчика, так и проведет свои закатные дни, а их, должно быть, немного осталось.

Этой ночью распорядительница О-Сада почти не спала и разобралась наконец с подарками по случаю окончания года для всех чайных домов, где бывали их гейши. С утра она отправилась обходить с подношениями прежде всего самые важные места. Годзан, как и ежедневно, занят был просмотром бумаг, хранившихся в комоде и в шкатулке. Увидев, что вернулась домой О-Сада и что у неё, несмотря на зимний холод, на лбу выступили капельки пота, он окликнул её:

— Много хлопот у тебя нынче. — Годзан снял свои стариковские очки в толстой латунной оправе. — Ты бы уж полегче как-нибудь, отдохнула бы. Не то выбьешься из сил да и свалишься в такое-то время, что я тогда делать буду? Ты вот что, О-Сада, если сейчас освободилась, зайди-ка на минутку ко мне. Я хочу тебя еще кое о чем расспросить.

— О чем же? Если я знаю…

— Честно говоря, я о том, как быть с гейшами… Там, на втором этаже, наверное, все уже известно? Я после всего с ними еще не говорил, а что они-то — обсуждают? Что каждая из них думает?

— Ханаскэ сказала, что, если хозяин спросит, скажет, что собирается перейти в другой дом.

— Вот оно как… Кикутиё, к счастью, выкупили в прошлом году, так что теперь у нас только две гейши, Ханаскэ и Комаё, остальные еще малы, с ними дело как-нибудь устроится.

— Вот как раз о Комаё… она вроде бы говорит, что хочет уехать в провинцию.

— Что? Уехать в провинцию? С ума, что ли, она сошла? Я-то ждал только случая, думал, что, когда решится дело и Комаё войдет в семью актера Хамамурая, тогда уж… — ну, это между нами, конечно… Я подумал, что с неё вполне достаточно, и собирался на этом разорвать её контракт вчистую…

— Ох, хозяин, с этой историей все не так радостно. Там у неё давно уже кончено.