СОПЕРНИЦЫ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— О, сплошная докука! — Комаё невольно рассмеялась. — Но с фальшивыми накладками кое-как обхожусь, прилажу так, эдак…

Со стороны сцены послышался стук деревянных трещоток.

— Пожалуйста, отдыхайте в свое удовольствие, — произнес Сэгава, обратившись к гостям, а сам решительно поднялся с места.

Вслед за ним в коридор вышел Цунакити, в руках слуга держал чайную чашку, прикрытую красной лаковой крышечкой.

Ямаи со значительным видом посмотрел на Комаё и Ханаскэ.

— Пропустить момент, когда великий Сэгава выступит в новой для себя роли было бы непростительно! — Произнеся это как бы про себя, он поднялся.

Гейши, воспользовавшись удачным предлогом, наскоро раскланялись с О-Хан и тоже вышли в коридор. Когда вся компания вновь спустилась в «преисподнюю» под сценой, Ханаскэ тихонько спросила Комаё:

— Кома-тян, это была матушка господина Сэгавы?

— Да.

— Красивая и благородная госпожа, верно? Я подумала бы, что это учительница чайной церемонии или цветочных искусств…

— Что бы ни случилось, она всегда такая: красива, подтянута, — куда до неё неотесанным дурехам вроде нас с тобой! Вот в этом-то и причина…

Заметив, что невольно повысила голос, Комаё обернулась, но в темных коридорах театральной «преисподней» никого не было, только глухо отдавался стук молотков сверху, где плотники монтировали декорации. Видимо, еще не подняли занавес.

— …Что бы я ни делала, как ни старалась бы — все напрасно. Он сказал, что в первую очередь не согласится его мать… Так обидно становится, когда об этом думаю…

— Еще ничего не решено, а будущая свекровь уже показывает свой характер, да?

Ханаскэ привыкла подлаживаться под настроение собеседника, даже если это совсем не шло к делу. В душе она считала, что это Сэгава нечестно ведет себя и виновата вовсе не одна его мать, но даже если бы она это сказала, её едва ли стала бы слушать упоенная своим чувством Комаё. Ханаскэ же знала, что ни к чему обижать людей неосторожными словами, а тем более — навлекать на себя их гнев, и она всегда говорила только то, что было уместно в той или иной ситуации. В данном случае она сказала как раз то, что думала и сама Комаё. Ведь Комаё, словно одержимая, верила, что это приемная мать актера повинна в том, что связь её с Сэгавой, хоть и стала столь прочной (это всем известно), до сих пор ни к чему не привела. Когда эта женщина говорила с ней ласково, с таким видом, будто не обидит и муху, Комаё не могла выдавить из себя ни слова, в порыве раздражения она чувствовала только досаду.

— И почему ничто и никогда в этом мире не идет так, как нам хочется! — Комаё украдкой печально вздохнула.

Когда они наконец вышли из помещений под сценой, застучали деревянные трещотки — это как раз открывался занавес. Праздничный зрительный зал, который казался совсем иным миром по сравнению с театральной «преисподней», заставил Комаё отвлечься от горьких мыслей, и она быстрыми мелкими шажками засеменила к своей ложе. Не отстававший от неё Ямаи молча без разрешения вошел в ту же самую ложу. В театре, в ресторане или в чайном доме — Ямаи обладал особым искусством липнуть к знакомым и молча проскальзывать вслед за ними куда угодно. Сидя между Комаё и Ханаскэ, Ямаи невозмутимо попыхивал сигаретой «Сикисима» и наблюдал за происходящим на сцене и в зале.

17

ПРЕМЬЕРА (продолжение)

Прекрасный юноша Дзюдзиро облачился наконец в отделанные красными шнурами воинские доспехи, и теперь он стал еще великолепнее — точь-в-точь картинка на оборотной стороне доски для новогоднего волана. Среди восторженных зрителей, единодушно провожавших взглядом мужественную фигуру Дзюдзиро, удалявшуюся со сцены по «цветочной тропе», были три женщины, которые сидели в ложе верхнего яруса восточной стороны как раз над Комаё. Одной из них, худощавой, было уже за тридцать, её невысокая прическа итёгаэси украшена была заколкой с мелкими кораллами, какие с давних пор привозят из дальних стран. Под бледным кимоно из тонкого шелкового крепа надето было нижнее, с мелким узором, а выпущенный ворот был серо-голубым, с крапчатым белым рисунком. Верхняя накидка из черного крепа, двусторонний пояс с расписным узором, закрепленный вместо украшения медной заклепкой для рукояти меча (тут не обошлось без какой-нибудь истории), на руке — единственный перстень из платины со скромным бриллиантом. Ничто в ней не бросалось в глаза, но все было тщательно и солидно. Вероятно, это была гейша с репутацией, имя и дом которой знали все.

Еще одной женщине было года двадцать четыре, от силы двадцать пять. Прическу, не самую высокую из тех, какие делают в парикмахерской «Садоя», подхватывала лиловая в белую крапинку лента для шиньона, а лаковый с золотыми блестками гребень был украшен жемчугом. Поверх двойного кимоно из шелка осима с оригинальным «черепашьим» рисунком из крупных неправильных шестиугольников надета была такой же расцветки накидка. Пояс из цельнотканого куска материи сиодзэ с вышивкой закреплен был застежкой с драгоценным камнем, а перстни на её руках, один с редким крупным бриллиантом, другой с жемчугом, стоили больше тысячи иен. Полное продолговатое лицо её было на редкость белым, и то, что оно привлекало людские взоры не менее, чем роскошный наряд, изобличало в женщине прежде всего красавицу. А манера одеваться и накладывать грим говорила о том, что это не простая особа.

Третьей женщине было около сорока, по виду она напоминала хозяйку чайного дома, но крестьянские черты лица указывали на то, что прежде она могла быть и служанкой. Словно сговорившись, все трое отняли от глаз бинокли и, вздыхая, переглянулись:

— До чего же он хорош!

Когда наконец «с той стороны, из-за горшков с вьюнком», появился Такэти Мицухидэ в исполнении актера Итиямы Дзюдзо, красавица с прической марумагэ вдруг сжала руку женщины с прической итёгаэси и тихонько, но с чувством сказала:

— Сестрица, я не в силах больше лишь тайно страдать по нему!

— Так отчего не пригласить его куда-нибудь, в удобное для вас место?

— Если бы я могла его пригласить, то не страдала бы. В те времена, когда я еще выходила к гостям, я бы непременно это как-нибудь устроила, но теперь, когда я уже не гейша, — недостает решимости, все слова пропадают. И потом, сестрица, я слышала, что у господина Сэгавы есть уже… Как бишь его, «Китайский мискант»… Мол, это очень прочная связь…

— Ах, эта Комаё? — Женщина постарше с прической итёгаэси произнесла это с ноткой отвращения. — Все говорят, что это чересчур бойкая особа, верно? И оттого достойная женщина вроде вас едва ли сможет с ней тягаться, так?

— Да, и потому я смирилась. А вдруг мое безыскусное признание лишь оттолкнет его… Мне тогда будет еще горше, так что…

В её речах было столько патоки, что язык, казалось, с трудом ворочался во рту.

Эти две зрительницы уже утомились от потока воспоминаний раненой старухи матери, которые звучали на сцене, поэтому они отвлеклись от пьесы и принялись озабоченно о чем-то беседовать вполголоса. Когда на «цветочной тропе» вновь показался израненный в битве Дзюдзиро, они словно бы опомнились и снова обратили свое внимание на подмостки, приблизив к глазам бинокли. Но как только Дзюдзиро упал замертво, они сразу продолжили свой тихий разговор, словно на сцене их больше ничто не интересовало.