СОПЕРНИЦЫ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако же, хоть и говорится, что мир тесен, он все еще достаточно велик. И хотя мир наш кажется жестоким, в нем по-прежнему есть место великодушию. Даже среди гейш и актеров кое-кто продолжал не замечать, каким опасным и вероломным человеком был Ямаи. И раз, и два пав жертвой обмана, они принимали это с благодушием, мол, что поделаешь с этими художниками и писателями… А кое-кто еще и жалел обманщика! Кроме того, были люди определенного типа, которые все о нем знали и втайне относились к нему настороженно, однако искали знакомства с такими вот низкими субъектами. Они находили для себя интерес в грязных россказнях Ямаи, поскольку сами подобных вещей никогда не посмели бы вымолвить. Подобные люди, и среди них Сэгава Исси, держали Ямаи за шута, поили и угощали его.

Не успел Ямаи встретиться с Сэгавой, как тут же продал ему копию журнала «Венус» с голой женщиной на обложке. Сэгава пришел от этого в игривое настроение:

— Ямаи-сан, не появилось ли в последнее время в кино чего-нибудь особенного, интересного? Не будет ли, как в тот раз, особых просмотров «только для членов клуба»?

— Просмотр будет. Только в этот раз не я его организую.

Словно что-то вдруг припомнив, Ямаи заглянул Сэгаве в лицо:

— Вы ведь знаете, наверное, сына владельцев «Китайского мисканта», дома гейш в Симбаси? Вот он и есть организатор.

— Сын владельцев «Китайского мисканта»? Нет, я его не знаю. Я знал другого их сына, который несколько лет назад умер, — Итикаву Райсити. А что, еще были сыновья?

— Я говорю про младшего брата Райсити. Он самый настоящий законный наследник «Китайского мисканта», но говорят, что отец уже давно лишил его крова и прав состояния. Он еще молод, ему двадцать два или двадцать три года. Но это истинный гений порока. Куда уж до него таким, как я! Ямаи принялся подробно рассказывать о младшем сыне старика Годзана.

14

АСАКУСА

Ямаи Канамэ познакомился с сыном владельцев «Китайского мисканта» в Асакуса, в одном из питейных заведений квартала Сэндзоку. Обычно Ямаи не только на обратном пути из театра или после пирушки, но даже днем после деловой встречи никогда не мог прямиком пойти в свой пансион. Едва лишь начинали брезжить сумерки, он сразу пускался в бесцельные скитания по улочкам увеселительных кварталов. Случалось, что в чайных домах ему вежливо отказывали, ссылаясь на старые долги, а чтобы отправиться в веселые кварталы Ёсивара или Сусаки, у него не было денег даже на рикшу, хоть наизнанку карман выворачивай. В такие дни ему случалось спьяну заночевать в самых мерзких притонах. Конечно, открыв с утра глаза, он чувствовал порой и раскаяние, и стыд. Но за долгие годы развратной, неприкаянной жизни тело его уже не подчинялось контролю разума и воли. Разнообразные оттенки переживаний по поводу этой своей слабости он изливал в пятистишиях танка, составленных из таких новомодных фраз, как «печали плоти» и «горечь поцелуя». Без малейшего стыда он обнародовал все это в произведении, которому дал название «Искренние признания о моей жизни». На его счастье, «признания» были горячо встречены в литературных кругах, где вечно гоняются за новизной. Какой-то критик скоропалительно заявил, что истинно новым поэтом нового века является не кто иной, как Ямаи Канамэ. Так он был объявлен «японским Верденом» и иногда, пребывая навеселе или в чуть приподнятом настроении, сам в это верил. Во имя писательского честолюбия Ямаи нарочно старался телесно пасть как можно ниже, чтобы почувствовать себя декадентом. Образование его исчерпывалось с трудом законченной средней школой, поэтому весьма сомнительно, чтобы он знал иностранные языки. Однако в его собственном сознании правда и ложь перемешались, и постепенно он уверился в том, что похож на писателей Запада.

Два или три года назад он заболел дурной болезнью и, когда дошел уже до стадии шанкров, в какой-то книге прочитал, что французский писатель Мопассан от этой же самой болезни лишился рассудка. Оказавшись жертвой одинаковой с Мопассаном напасти, Ямаи ощутил не только страх и глубочайший стыд, но также и кипучий творческий подъем, сложив десяток искусных стихотворений танка под общим названием «Йодоформ». Это произведение также вызвало благоприятные отклики в литературных кругах, и, пустив полученный гонорар на лечение своего сифилиса, Ямаи даже вопреки обыкновению сполна рассчитался с врачами.

На задворках площадки аттракционов «Ханаясики» в парке Уэно, на берегу зловонной сточной канавы, есть одно питейное заведение, над которым горит фонарь с названием «Цурубиси». Когда Ямаи не имел средств на гейш в доме свиданий и не мог себе позволить путешествие в кварталы Ёсивара и Сусаки, он на всю ночь являлся в «Цурубиси». Хозяйку звали О-Сай, и ей было двадцать четыре или двадцать пять лет. Это была высокая женщина с хорошими волосами и здоровым цветом лица, что редко встречается у представительниц постыдной профессии. Большие глаза и густые брови, напоминающие очертаниями два далеких холма, компенсировали даже такие изъяны её широкого лица, как плоский нос и неопрятный рот, на эту женщину хотелось взглянуть еще и еще раз.

Однажды утром, возвращаясь из квартала любви Ёсивара, Ямаи случайно забрел в заведение О-Сай. Он увидел, как в ночном кимоно, надетом на голое тело и неряшливо подхваченном узким пояском, О-Сай пила сакэ и жарила вяленую макрель на длинной узкой жаровне, стоявшей у входа в заведение. Напротив О-Сай, по другую сторону низкого столика с ножками в виде звериных лап, сидел приятной внешности бледный молодой человек лет двадцати трех, в коричневом клетчатом кимоно из какого-то дешевого шелка.

Заметив Ямаи, О-Сай встрепенулась, бросилась к нему и заключила в объятия:

— Ну, это чересчур! Негодный патрон, только теперь явился! Ладно уж, садитесь-ка! Сейчас поднесу вам вина… — Она чуть не сбила его с ног, усаживая за низкий столик.

Взглянув по сторонам, Ямаи понял, что молодой человек уже куда-то бесследно растворился. Мешая медные и серебряные монеты, Ямаи кое-как набрал одну иену, протянул её хозяйке и бочком-бочком выскочил на улицу — все равно что сбежал.

Выйдя на солнечный свет и ощутив дуновение ветра, Ямаи пришел в совершенно иное расположение духа. Так забывают про мучивший минуту назад голод, стоит лишь желудку наполниться. Невозмутимо зажав под мышкой тросточку, он прогуливался под деревьями, пока наконец не остановился. Раскуривая сигарету, он начал разглядывать высившееся прямо перед ним здание храма богини Каннон, и при этом у него был вид человека, который и сам не чужд искусства.

Он вовсе не нарочно напускал на себя этот вид, то не была поза. Намерения у Ямаи были вполне серьезные. Когда-то он прочел в журнале рецензию на роман «Кафедральный собор» писателя Бласко Ибанеса, именуемого «испанским Золя». Центром этого произведения стал собор города Толедо, вокруг него разворачивалась панорама жизни окрестного населения. Ямаи собирался быстренько перенести этот прием на храм богини Каннон в Асакуса и написать свой полномасштабный роман. Ямаи всегда отталкивался от журнальных обзоров западной "литературы и весьма находчиво смешивал чужое по своему собственному рецепту, тут у него был особый талант. Однако самих произведений он никогда не читал. Благодаря тому что у него недоставало знаний для чтения оригиналов, они не сковывали его собственную творческую фантазию, и, счастливый в своем неведении, он не впадал в грех плагиата.

Рассеянно взиравший на храм Каннон господин Ямаи не успел даже докурить свою сигарету, когда за спиной его неожиданно раздался голос:

— Ямаи-сэнсэй!

Удивленный, он обернулся. Взглянул в лицо человека — и удивился еще больше. Да и только ли удивился — в этот момент его сразил отвратительный приступ страха! Дело в том, что окликнул его тот самый бледный юноша, который только что в питейном заведении «Цурубиси» сидел вместе с О-Сай возле длинной жаровни и ел политый чаем рис.

— У вас ко мне дело? — произнося эти слова, Ямаи старательно обводил взглядом окрестности.

— Сэнсэй, прошу простить меня за то, что неожиданно к вам обращаюсь… — Молодой человек не переставая кланялся, низко сгибаясь в пояснице. — Я… как это говорят, соискатель… В прошлом году, когда вы были в жюри, журнал N выбрал мою рукопись… Я всегда хотел встретиться с вами и поговорить…

У Ямаи отлегло от сердца, и он присел на ближайшую скамью. Молодой человек оказался сыном владельцев дома гейш «Китайский мискант», имя его было Такидзиро, и от него Ямаи в подробностях услышал все, что изложено ниже.

До той осени, когда Такидзиро исполнилось четырнадцать лет, он жил вместе со своим отцом, сказителем Годзаном, и с матерью, гейшей Дзюкити. Из дома гейш в Симбаси Такидзиро ходил в близлежащую начальную школу. В тот год ему предстояло, как положено, перейти в среднюю школу, и его отец Годзан решил, что ни к чему слишком долго держать мальчишку в таком месте, как дом гейш. Мать была вынуждена с этим смириться. Стали советоваться с давними клиентами, людьми почтенными, и в конце концов доверились некоему адвокату и профессору права, который много лет распевал баллады иттёбуси в компании гейш «Китайского мисканта». Решено было отдать Такидзиро в дом профессора и поселить его вместе с другими учениками.

Профессор владел великолепной усадьбой в районе Суругадай, вот оттуда Такидзиро и пошел в среднюю школу. Именно это стало изначальным толчком к крушению всей его жизни. Годзан как отец рассуждал резонно: мол, в пору, когда молодому человеку только и учиться, не следует его долго держать в родном доме, если это дом гейш. Но для дальнейшей судьбы Такидзиро опека по-старинному твердого и строгого отца была бы, вероятно, благотворнее жизни у чужих людей. Впоследствии сам Годзан первый раскаивался в принятом решении, а вместе с ним и Дзюкити. Однако, как говорит пословица, «какая колесница замешкалась, та уж к празднику не поспела».

После того как Такидзиро поселился вместе с учениками профессора, он два года был прилежным и подающим надежды школяром, пока ему не исполнилось шестнадцать. В конце того года у супруги профессора нашли болезнь сердца, и для поправки здоровья она вместе с единственной дочерью переехала на дачу в Омори. Понятно, что профессор тоже часто стал туда ездить, оставаясь и на ночь. Городской дом превратился в подобие выездной конторы, куда профессор только в первой половине дня заходил по делам. Радуясь отсутствию хозяина, жившие в доме студенты и прислуга дали себе волю. Ведь и так уже вошло в поговорку, что недостойным поведением отличаются именно студенты-юристы. Через некоторое время Такидзиро попал под их влияние, и всего за один год, к тому времени, как ему исполнилось восемнадцать, стал неисправимым повесой.

Как только приближался вечер, он не мог усидеть дома. Его непременно тянуло к женщинам из соседней табачной лавки, ресторанчика мясных блюд или ларька, торгующего сладким льдом, он неустанно за ними волочился. По ночам он тягался с другими студентами в попытках совратить домашнюю прислугу. Дошло до того, что он и среди белого дня ухитрялся соблазнять школьниц, едущих на уроки в одном с ним трамвае. Однажды ночью, пытаясь заманить дочь соседа-табачника на задворки храма Канда Мёдзин, он имел несчастье угодить в сети, расставленные полицейскими. Те проводили ночной рейд против неблагополучных подростков, поймали его и, хочешь не хочешь, отвели в участок. Само собой разумеется, что об этом сообщили в школу и не замедлил последовать приказ об отчислении Такидзиро. Тогда же и профессор права под благовидным предлогом отказал ему от дома.

Отец пылал от гнева, мать плакала от такой беды, но поделать ничего уже было нельзя. Такидзиро взяли обратно в дом гейш в Симбаси, и при этом отец наложил на него строгий домашний арест, объявив бесстыдником, измаравшим грязью родительское имя. Только теперь ведь это уже не был прежний Такидзиро, который без рассуждений слушался отца.

Как бы то ни было, сам Годзан каждый день, и в дождь, и в бурю, после обеда складывал в большую матерчатую котомку порыжевшее черное хаори с пятью гербами, складной веер и отправлялся на свое дневное представление.