— Черт возьми, — сказал я, усмехаясь. — Ты ждешь, что я покраснею, или что?
Он уставился на меня в течение секунды, и эмоции исчезали с его лица, как росинки, исчезают под восходом солнца пустыни. То, что осталось, было немногим больше, чем опустошение.
— Гарри Дрезден, — сказал он, так тихо, что я еле мог разобрать. — Я восхищаюсь тем, как ты присваиваешь себе большие полномочия, чем должен иметь. В самом деле. Но tempus fugit.[66] Для всех нас.
Я моргнул.
Для всех нас? Что, черт возьми, он подразумевал под этим?
— Разве ты не видишь признаки вокруг себя? — спросил Никодимус. — Существа, действующие против своей природы? Создания, ведущие себя так, как они не должны бы? Отбрасывая старые соглашения и обычаи?
Я сузил глаза на нем.
— Ты говоришь о Черном Совете.
Он слегка наклонил свою голову в сторону. Потом уголок его рта дернулся, и он чуть-чуть кивнул.
— Они действуют в тени, манипулируя марионетками. Некоторые из них могут быть и в вашем Совете, да. Такое же хорошее название, как любое другое.
— Прекрати играть в невинность, — рявкнул я на него. — Я видел последствия нападения Черного Совета на Арктис Тор. Я знаю, как пахнет Адский огонь. Там был один из ваших.
Никодимус.
Заморгал.
Потом он бросился вперед. Настолько быстро, что к тому времени, когда я понял, что он движется, моя спина уже уперлась в стену, которая была в двадцати футах позади меня. Он не пытался причинить мне боль. Если бы он хотел, мой затылок уже был бы сломан. Он только прижал меня к стене, держа одной рукой за горло, рукой более напряженной и более твердой, чем стальные тиски.
— Что? — потребовал он, его голос снизился до шепота. Его глаза были широко раскрыты. Оба набора их. Второй набор, пылающий светло-зеленым, открылся выше его бровей. Эндуриэль, предположил я.
— Aх-х-х, — сказал я. — Глах-х-хк.
Его рука задрожала, а затем он медленно опустил веки, и они почти закрыли глаза. Мгновение спустя он медленно, очень медленно расслабил свою руку, давая мне дышать. Мое горло горело, но появился воздух, и я хрипел в течение пары секунд в то время, как он отстранился от меня.
Я уставился на него, прикидывая, как бы двинуть его об одну из тех коринфских колонн в качестве возражения против его действий. Но потом решил, что пусть он идет к черту.
Губы Никодимуса задвигались, но совершенно другой голос исходил из них — нечто музыкальное, лирическое, и гермафродитное. — По крайней мере, у него есть некоторый инстинкт выживания.
Никодимус дернул головой, как бы отгоняя москита, и сказал:
— Дрезден, говори.
— Я тебе не друг, — сказал я грубым голосом, — но я тебе, черт возьми, и не пес. Разговор закончен. — Я сделал несколько шагов в сторону так, чтобы можно было двигаться, держа его в поле зрения, и пошел.
— Дрезден, — сказал Никодимус. — Подожди.
Я продолжал идти.
Я уже почти вышел, и тут он заговорил извиняющимся тоном.
— Пожалуйста.
Я притормозил, но не обернулся.
— Я … реагировал неуместно. Особенно для этого места встречи. Прошу прощения.
— Ха, — сказал я, и посмотрел через плечо. — Теперь мне жаль, что я не привел Майкла. Он бы упал в обморок.
— Ваш друг и его собратья — инструменты организации с ее собственным планом работы, и они были такими всегда, — сказал Никодимус. — Но проблема не здесь.
[66] Время летит (лат.).