От всего этого словесного сора нужно поэтому "подлинную" философию Маркса и Энгельса очистить, а ее "рациональное зерно" изложить на языке современной науки – в терминологии Маха, Оствальда, Пирсона, Пуанкаре и других корифеев современною естествознания. Все, что там "научно", будет-де сохранено. Плеханов же с этой точки зрения выглядел как ретроград, не желающий принимать во внимание успехи и достижения современного естествознания и те научные методы, с помощью которых эти успехи достигаются, как консерватор, упрямо маринующий устаревшие словесные фетиши. Свою философию махисты и изображали как критически ("эмпириокритически") очищенную от словесного сора "подлинную" философию Маркса и Энгельса.
Разоблачая эту иллюзию, "Вл.Ильин" противопоставил ей последовательно марксистское понимание того реального отношения, в котором стоит философия вообще к развитию естествознания и наук исторического цикла.
Прежде всего он устанавливает: не всему тому, что говорится и пишется от имени "современной науки", можно и нужно слепо верить. От многого из того сама же наука завтра и откажется, поставив "философию" в неловкое положение. Легковерие тут – в деле "философского обобщения данных современной науки" – совершенно противопоказано для серьезной философии.
Особенно же осторожно следует относиться ко всему тому, что думали и писали естествоиспытатели и обществоведы о "логике и теории познания" современной им науки – в той области, где они специалистами никак называться не могут. Именно тут – в "гносеологии" – как раз "ни единому слову" их верить нельзя, недопустимо.
Пытаясь сформулировать сознательно практикуемые ими в своей области методы и приемы в общей форме, они вынуждены пользоваться уже не своей естественнонаучной терминологией и фразеологией, а специально-гносеологической, специально-философской. И тут-то чаще всего и получается конфуз, ибо даже самые крупные и умные из них пользовались этой терминологией как дилетанты, заимствуя ее, как правило, не из лучшей и действительно современной философии, а из той модной, пошлой, казенной "профессорской", которая считалась и почиталась в их кругах общепринятой, "сама собой разумеющейся"...
Так и рождалось явление на первый взгляд "невозможное": блестящий и прогрессивнейший в своей области физик (химик, биолог, электротехник и т.д.) и он же – мелкий, пошлый и реакционнейший гносеолог, философ. Эрнст Мах – типичнейший образчик такого парадоксального сочетания.
Ничего удивительного и непонятного в этом парадоксе нет, ибо "вся обстановка, в которой живут эти люди, отталкивает их от Маркса и Энгельса, бросает в объятия пошлой казенной философии", и в итоге "на самых выдающихся теоретиках сказывается полнейшее незнакомство с диалектикой"[6], их неумение выразить суть "научных методов" своей собственной работы в понятиях и терминах действительно научной диалектико-материалистической – гносеологии и логики.
Это не вина естествоиспытателей, а их большая беда. Вина же целиком лежит на тех специалистах-философах, которые тотчас же подхватывают именно такие философски-некорректные высказывания естествоиспытателей и спешат использовать их в качестве строительного материала для сооружения своих философских конструкций, для "подтверждения" их "научности".
Ленин поэтому проводит четкую принципиальную грань между логически-гносеологическим самосознанием такого естествоиспытателя и тем употреблением, которое делает из него философ.
Одно дело, когда фразу "материя исчезла" произносит физик, – именно физик, и очень крупный, ее впервые и произнес. В его устах это гносеологически-некорректное, философски-неряшливое словесное выражение действительного факта, действительного шага вперед на пути познания физической реальности, о которой здесь только и идет речь. Совсем другое – та же фраза в устах подхватившего ее представителя "профессорской философии". Тут она уже не описание (хотя бы и неточное) реального естественнонаучного факта, а выражение стопроцентной идеалистической философской лжи, иллюзии и фикции, которой на самом деле не соответствует вообще никакой реальный факт ни в объективном мире, ни в познании его.
В таком (и в любом подобном) случае задача философа-марксиста состоит, по Ленину, в том, чтобы выявить реальный факт, плохо и неясно выраженный в словах естествоиспытателя, и выразить его в философски-корректном, гносеологически-безупречном языке, сделать этот факт философски-прозрачным для самого же естествоиспытателя, помочь ему осознать этот факт правильно.
Совсем иное отношение Ленина к тому специалисту-философу, который делает свой бизнес именно на неточности, на беззаботности или легковерии ученого-нефилософа, на философской "приблизительности" его выражений. Это – отношение к смертельному врагу, сознательно спекулирующему на неосведомленности естествоиспытателя в области "гносеологии". Тут и тон разговора другой.
Клеймить такого естествоиспытателя как идеалиста столь же неумно и недостойно, как недостойно (и вредно для революции) публично позорить забитого и неграмотного крестьянина, молящего "боженьку" о ниспослании дождя, обзывая его идейным пособником помещичье-бюрократического строя, идеологом реакции.
"...Идеалистические философы ловят малейшую ошибку, малейшую неясность в выражении у знаменитых естествоиспытателей, чтобы оправдать свою подновленную защиту фидеизма"[7]. И не только ловят, а и активно провоцируют этих естествоиспытателей на такого рода ошибки. Они безбожно льстят им, почтительно цитируя их неосторожные заявления, внушая им мысль, будто любой крупный естествоиспытатель автоматически является и высшим авторитетом в философии, в теории познания и в логике научного познания – именно в той области, которую он знает плохо, непрофессионально, понаслышке, с чужих слов, из вторых, а то и из десятых рук.
С радостью и почтением повторяя эти ошибки и "неясности в выражении", философ-позитивист и создает иллюзию, будто не он сам же и вносит, активно внедряет их в естествознание, а выносит, извлекает их оттуда. Старый, до дна разоблаченный Лениным и всем давно надоевший иллюзионистский трюк, и видимость новизны придает ему только каждый раз заново изобретаемая терминология.
Именно отсюда – из стремления выдать неточное за якобы точное – и рождается весь тот нелепый жаргон, которым позитивисты XX века упорно стараются вытеснить и заменить веками отшлифованную терминологию, возникшую в русле лучших традиций классической философии, на которой именно поэтому и предпочитали выражать свои философские взгляды Маркс и Энгельс.
Ленин беспощадно издевается над пристрастием позитивистов к изобретению "новых словечек" – всех этих "интроекций" и "принципиальных координаций", "трансцензусов" и "эмпириосимволов", "ноталов", "секуралов" и "фиденциалов". Тогда эта манера только еще входила (вернее, вводилась) в моду, но Ленин посчитал необходимым специально с нею разделаться. Он показал, что единственный ее смысл в том, чтобы придать тривиальным идеалистическим пошлостям вид глубокомыслия и "научности".
Над этим не грех бы задуматься нынешним авторам, которые настойчиво стараются "обогатить" лексикон диалектико-материалистической теории познания и логики всякого рода "эпистемологическими постулатами" да еще и мечтают в свете (а лучше сказать, в темноте) подобных прецизно-верифицированных концептов" уточнить теоретические определения понятий материалистической диалектики, ее категорий, сделать их "более эффективными и эвристичными"...
Пополнять словарный запас и синтаксис языка марксистско-ленинской философии, делая его все более богатым, гибким, выразительным, т.е. все более точным в отношении тончайших оттенков мысли, – дело конечно же необходимое. Этому искусству нужно учиться, и не только у Маркса, Энгельса, Ленина, у классиков естествознания, а и у Герцена и Белинского, у Пушкина и Льва Толстого. Однако это – совсем иное, нежели та педантическая регламентация "языка науки", которая приводит к результату как раз обратному, делая этот язык уже не только беспросветно-однообразным и скучно-серым, но и окончательно непонятным для непосвященного в тайны позитивистской иероглифики, в секреты ее особых "кодов" и шифров.
Внешне копируя формальные особенности специального языка математики и лингвистики, физики и биологии, философы-позитивисты создают иллюзию "понятности" языка своей философии для представителей этих наук. Но естествоиспытатели не всегда замечают, что заимствованные у них термины при этом теряют всю свою конкретность и превращаются в словесные пустышки, сохраняя, однако, вид и славу "строго-научной определенности и однозначности". Ложь и демагогия чистейшей воды. И Ленин эту ложь до конца разоблачает: "Богданов занимается вовсе не марксистским исследованием, а переодеванием уже раньше добытых этим исследованием результатов в наряд биологической и энергетической терминологии"[8]. Навешивание биологических и энергетических ярлыков ("обмен веществ", "ассимиляция и дезассимиляция", "энергетический баланс", "энтропия" и т.д.) на такие конкретно-исторические явления, как кризис, классовая борьба или революция, – это конечно же пустая игра в словесный бисер, абсолютно ничего нового ни к пониманию кризиса, ни к пониманию обмена веществ не прибавляющая. Но почему же в таком случае Ленин реагирует столь остро и гневно?
Потому что ею занимаются вместо конкретно-научного исследования. И еще потому, что такая игра создает иллюзию, будто бы с помощью естественнонаучных понятий достигается "более глубокое" и более "философское" постижение тех самых явлений, о которых идет речь в политической экономии, социально-исторической теории.
Но это уже не просто невинная забава. Это уже полная философско-логическая дезориентация исследователя, как политэконома, так и биолога. Первый перестает заниматься своим делом, а второй начинает заниматься делом не своим, и тоже в ущерб своему собственному. И оба производят уже не научные знания, а лишь псевдонаучные абстракции, которые и выдаются за философские обобщения.
При таком понимании философского обобщения оказывается, по существу, безразличным, переводятся ли новые естественнонаучные данные разных наук на специальный язык какой-либо одной из них, принимаемый за универсальный (например, физики), или же они пересказываются на традиционном языке самой философии: и в первом и во втором случае конкретное содержание этих данных испаряется. Поэтому уроки критики позитивистского толкования роли философии, ее отношения к естествознанию Ленин учитывал и в "Философских тетрадях" при разработке своей концепции диалектики как логики и теории познания современного материализма.
Способ изложения (и разработки) диалектики как "суммы примеров", иллюстрирующих готовые, уже заранее известные диалектические законы и категории, по сути дела, столь же бесплоден, как и богдановский перевод готовых выводов теории прибавочной стоимости на язык биологии и физики. И не менее вреден, если его практикуют не для популяризации общих формул диалектики, а вместо ее творческой разработки как философской науки.
Ни философии, ни естествознанию такой "подстрочный" перевод естественнонаучных данных на язык философии никакой пользы не приносит. А вред приносит, так как создает и питает иллюзии, будто философия не наука, а всего-навсего абстрактный сколок с готовых, некритически пересказанных на абстрактно-философском языке конкретных данных современного ей естествознания, и не более. Но тем самым и сама материалистическая диалектика переосмысливается (извращается в ее сути) на типично позитивистский манер. А поскольку такая "диалектика" естествоиспытателю и даром не нужна, она в его глазах и превращается в пустое словотворчество, в абстрактную беллетристику, в искусство подводить под абстрактно-универсальные схемы все что угодно, в том числе и любую модную чепуху. Это и дискредитирует философию в глазах естествоиспытателя, приучает его глядеть на нее свысока, пренебрежительно и тем самым подрывает ленинскую идею союза диалектико-материалистической философии с естествознанием.
Сведение диалектики к сумме примеров, взятых напрокат из какой-либо одной или из разных областей знания, чрезвычайно облегчало махистам задачу ее дискредитации. (Этого, кстати, тоже не понимал Плеханов.) "Не нужно, однако, быть особенно глубоким знатоком "Капитала", – утверждал один из них, чтобы видеть, что все эти схоластические схемы у Маркса играют исключительную роль философской формы, наряда, в который он облекает свои, добытые чисто индуктивным путем, обобщения..."[9] Диалектика и толкуется Берманом как нечто вроде шапки, снятой с чужой головы и напяленной на "позитивное" мышление Маркса, не имеющего с этой "философской надстройкой" ничего общего. Поэтому-то марксизм и надлежит как можно тщательнее очистить от "диалектики", то бишь от гегелевской фразеологии, заменив ее на "научную", добытую "чисто индуктивным путем" из результатов "современной науки".
Такое понимание "философского обобщения" и вызывает у Ленина возмущение и гнев. Философия, построенная из подобных "обобщений", неизбежно превращается в тяжелый обоз, который тащится в хвосте естествознания и лишь тормозит его движение вперед. С путей революционного марксизма на кривые дороги поповщины свернуло интеллектуальную "энергию" Богданова и его друзей именно позитивистское понимание философии как связной совокупности последних, "наиболее общих" выводов из "положительного" познания, прежде всего из естествознания.
Поверхностно-позитивистское толкование философии, ее предмета, ее роли и функций в составе развивающегося мировоззрения – научного мировоззрения – и было аксиоматичным для всех друзей Богданова. Философия для них – это "попытка дать единую картину бытия" (А.Богданов), "всеобщую теорию бытия" (С.Суворов) или совокупность "проблем, составляющих истинный объект философии, именно вопросов о том, что такое мир как целое" (Я.Берман). "Голубая мечта" всех махистов – создать подобную философию, цель всех их прочих стараний.
С этой нелепой мечтой Ленин не считает даже возможным всерьез спорить, он ядовито над нею издевается: "Так. Так. "Всеобщая теория бытия" вновь открыта С.Суворовым после того, как ее много раз открывали в самых различных формах многочисленные представители философской схоластики. Поздравляем русских махистов с новой "всеобщей теорией бытия"! Будем надеяться, что следующий свой коллективный труд они посвятят всецело обоснованию и развитию этого великого открытия!"[10]
Обрисованное представление о философии неизменно вызывает у Ленина гнев, раздражение, насмешку. Ни малейшего компромисса с позитивистами Ленин в этом пункте и в намеке не допускал. Вместе с тем он считал очень важным и нужным просвещать читателя относительно новейших научных данных физики и химии о строении материи, то есть предлагать ему как раз обобщенную сводку всех новейших научных знаний, всех современных достижений естествознания и техники. Однако философией Ленин никогда и нигде это почтенное занятие не считал и не называл. Более того, его прямо возмущало, когда оно предлагалось вместо философии марксизма, да еще под титулом "новейшей философии"...
[[6]] Ленин В.И. ПСС, т. 18, с. 279, 281.
[[7]] Там же, т. 18, с. 471.
[[8]] Там же, с. 348.
[[9]] Берман Я.А. Диалектика в свете современной теории познания. М., 1908, с. 17.
[[10]] Ленин В.И. ПСС, т. 18, с. 355.