Они пошли Приречьем, поднялись на дамбу и там долго глядели на полноводную реку.
Гриша не выдержал молчания и спросил:
— Мам, почему ты всегда такая невеселая?
Она ответила не сразу:
— Откуда мне взять веселья?
Может, дома что случилось! Нет, у матери глаза были сухие. Женщины, когда горе, всегда плачут.
Когда они возвращались, встретился им Голотский. Он ответил на Гришин поклон и почему-то приостановился, внимательно поглядел на них обоих.
А на следующий день, в училище, поймал Гришу за руку и спросил:
— Это матушка твоя была, гололобый? Я сразу догадался. Красивая какая! Северянка!
Красивая? Гриша удивился. Покраснел. И не нашелся, что ответить.
Вечером Миловский спросил Гришу:
— С какой это ты кухаркой шел по дамбе?
Гриша почувствовал, как у него кровь медленно отлила от щек к сердцу. Он стоял неподвижно, молча, ничего не видя перед собой.
Миловский вдруг испугался, забормотал:
— Ну, ты… потише, потише! — и боком поспешно выскользнул из комнаты.
Вовремя! Вовремя ушел Миловский и вовремя вернулся — когда все уже были в постелях.
Поутру рано, до уроков, Гриша побежал к домику Ненилы Петровны.
Мать собиралась в дорогу в горнице, где по-прежнему стоял на изразцовой печи лиловый фарфоровый кот с зелеными глазами.
Гриша с порога сказал:
— Я у Белковой жить больше не буду.
Он, путаясь, заикаясь, весь багровый, рассказал о Миловском.
Потом замолчал, ожидая с тоской: вот сейчас она будет его ругать. Будет попрекать, заставлять, чтоб он вернулся к Белковой. А он не пойдет. Не может пойти.
Мать стояла молча, опустив руки. Гриша безотчетно разглядывал темные жилы, вздувшиеся на этих больших рабочих руках. Ему до боли стало жалко мать. Пусть ругает его, пусть даже ударит, лишь бы ей самой стало легче. Но мать не стала браниться. Сказала, как бы в раздумье:
— Ну что ж, придется мне остаться пока что в городе.
Она подошла к окну, загороженному густой геранью и фикусом, и долго стояла спиной к Грише. Потом вдруг спохватилась:
— Беги в училище! А то опоздаешь. С уроков приходи прямо сюда. Не заходи уж больше к Белковой.
Гриша и в самом деле не пошел, а побежал.
Не жить больше у Белковой, не видеть ненавистного, намазанного пахучим кремом Миловского, сонного Жмиля, мычащего, как бык, Зыбина!
Один стоящий человек только и был там — Лехович, да уехал неизвестно куда…
Гриша еле дождался конца уроков и поспешил снова к Нениле Петровне.