Подобранный Милкой портрет в кое-как составленной из обломков раме, тщательно разглаженный, стоял на столе, прислонённый к стене — и смотреть на него было ужасно тяжело. Это была просто какая-то дурацкая мазня белой, чёрной и зелёной краской. Плоская какая-то. И к тому же засиженная мухами. Принца в этом портрете уже не было.
Этот тип просто украл у неё Принца. Как-то пронюхал про портрет, выследил Милку и…
Нет, всё гораздо хуже. Он — колдун. Иначе откуда он знал, как расколдовать картину? Конечно. Он — злой колдун. Сначала заколдовал Принца, а теперь, когда у Принца появилась любимая женщина, опять вмешался и всё испортил. Убить. Убить. Если б это было можно…
Рука, за которую он дёрнул, ещё болела, вернее, ныла тупой болью, а боль вызывала новые приступы злобы. Если бы он не увёл Принца с собой, рука уже давно зажила бы совсем. И всё было бы так чудесно…
А как это было красиво… Как Принц появился из портрета. Как Принц светился… голубоватым… нет, пожалуй, лиловым или белесым, как молнии, мерцающим светом, а на этом парне были такие отсветы, что он тоже выглядел почти ненастоящим. Как дух какой-то. Было так красиво… и тепло… А потом Милка сообразила, что он Принца целует. А потом они ушли вместе.
Кошмар. Что же теперь делать?
А вид поначалу был такой, будто и вправду он хочет помочь. И знает, что делать. Милка и не мешала. А потом он ушёл и забрал Принца с собой. Как Принц мог уйти? Ну как?! И что же делать теперь?!
А может быть, он и не мог? Принцу просто было плохо. Это же понятно. Этот парень вытащил Принца из портрета так, что сделал ему больно. И потом просто делал, что хотел. И всё.
Забрал Принца, чтобы заставлять его делать то, что ему надо. Забрал насильно. Забрал, потому что был колдун и знал, как заставить Принца делать то, что он велит. На самом деле Принц не хотел.
А может быть, и заколдовал, потому что Принц не хотел. Какой ужас. Надо ему помочь. Но как? Что же делать? Что же теперь делать?
Стрелки старого будильника кружили по циферблату. Милка сидела и качалась, уставясь невидящими глазами в пространство. Ей было ужасно холодно. И надо было решить задачу невероятной важности.
Что же теперь делать? Что же теперь делать? Что же теперь делать?!
Чтобы прийти в себя после упыря, Станиславу понадобилось десять минут. И всё.
Роман только диву давался. Ведь, казалось бы, только что был вид а ля «только что из склепа» — и вот уже всё блестит на нём. Походка невесомо легка — едва касается босыми ногами мокрого асфальта, почти парит; истлевшая одежонка выглядит, как королевская мантия, подбородок вздёрнул, глаза мерцают тёмными рубинами — прогулка, а не бегство, извольте видеть. Только дышит слишком порывисто и принюхивается — и запахи ему, похоже, не очень нравятся.
— От странный город, Ромек… Это что же — Санкт-Петербург? Неужто ж Петербург и вправду? Не узнать, да и только…
— Ты давно на улице не был, Стаська? — спросил Роман, наблюдая за реакцией.
— То был год пятьдесят седьмой или пятьдесят восьмой — уже не помню, — Станислав даже улыбнулся, и не без оттенка самодовольства.
— Тысяча восемьсот или девятьсот?
Станислав взглянул с весёлым удивлением.
— А нынче-то?
— Да за двухтысячный перевалило уже, старина.
И вот тут-то он и психанул.
Вампир повернулся к Роману всем телом, заглянул в лицо:
— Да ты что?! Курва мать…
— А что тут такого? — спросил Роман беззаботно. — Ты же не ребёнок уже, Стась, как я понимаю — к чему эти нервы? Нет, я понимаю — почти двести лет в портрете это много, но зачем уж так-то…
— Ядя, — пробормотал Станислав упавшим голосом. — Коханная моя… пани моя…
Роман здорово удивился.
— Ничего себе… Это же та самая Ядя, которая засунула тебя в эту рамку, если я не ошибаюсь? На твоём месте я не стал бы так уж убиваться. Не та женщина.
Станислав вздохнул.
— Горда была пани моя. Ревнива и горяча на руку. Но любила меня, Ромек. Вампира не обманешь. Не бросила бы на произвол судьбы, правда… если бы ещё ходила под луною… бедная девочка.