И все же однажды по странным взглядам соседок мать Юрека догадалась: что-то произошло.
— Что вы на меня так смотрите? — буркнула она со злостью, затем замолчала, пытаясь прочитать что-нибудь в их глазах.
— Был бой…
Вначале она не удивилась.
— Ну и что из того, что был! Мало ли бывает боев! Время сейчас такое!
Потом догадалась: если именно ей рассказывают про бой, значит, за этим что-то кроется.
— Юрек?! — громко охнула она, хватаясь за голову. — Ну говорите же, что с Юреком? — не то умоляла, не то требовала она.
— Да ничего особенного.
— Он жив?!
— Жив.
— Ранен?
— Легко.
— Боже мой! — воскликнула она испуганно. — Где он лежит, почему не говорите?
— Как не говорим? Говорим…
Она, не отрываясь, смотрела им прямо в глаза: женщины молчали. Это молчание еще больше обеспокоило ее.
— Тяжело ранен, что ли?
— Мы же сказали, что нет.
Она не верила им.
— Где он лежит, спрашиваю!
Женщины задумались: «Сказать или нет?» У Француженки вспыльчивый характер, и, разволновавшись, она могла наделать глупостей. Но теперь, когда ей уже сказали самое главное, она, конечно, узнает в об остальном. Скрывать не имело смысла.
— В Мочидлах. У Графини.
В тот же день она отправилась в деревню. Всхлипывая, бормоча себе что-то под нос, она чуть ли не бегом шла по полю, будто бы кто-то гнался за ней. Уже во дворе наткнулась на Графиню.
— У вас мой парень?
— Да…
Молча прошла мимо нее. У самых дверей остановилась, вытерла насухо мокрые от слез глаза, чтобы не было видно никаких следов, и решительно переступила порог.
Юрек лежал бледный, истощенный. Глаза его лихорадочно блестели. Улыбнулся матери, но, увидев выражение ее лица, помрачнел. «Сейчас начнется», — подумал он, вспомнив, как она устраивала ему скандалы, когда он собирался идти в партизаны и когда нашла у него оружие.
Француженка, подперев руками бока, взглянула на сына и покачала головой.
— Ну и чего же ты добился в этих партизанах?
Юрек опустил глаза.
Он как-то над этим никогда не задумывался. Как и другие, воевал, а как это получалось — не ему судить. Каждый шел в партизаны добровольно, но это не значит, что все они хотели умереть. Смерти, разумеется, никто не искал.