Лоусон. — И много, много других.
Стриплинг. — Вы работали для «Твэнти сенчури Фокс», «Коламбиа», «Метро-Голдвин-Майер» и «Юнайтед артистс»?
Лоусон. — Да.
Стриплинг. — Являетесь ли вы членом коммунистической партии?
Лоусон. — Этот вопрос является попыткой ввести тоталитаризм и таким образом поставить под контроль государства мою личную жизнь! Такого рода вопрос был отвергнут конституцией Соединенных Штатов, которая не позволяет вторгаться в права гражданина, кем бы он ни был: протестантом, демократом, католиком, иудаистом или республиканцем!
Председатель. — Тише, тише, мистер Лоусон! Спокойнее! Вопрос о вашем членстве в коммунистической партии является для нас самым главным. Вы намерены отвечать?
Лоусон. — Вы используете технологию допроса, принятую в гитлеровской Германии, чтобы нагнести атмосферу истерии и подозрительности.
Председатель. — Мистер Лоусон…
Лоусон. — Вы хотите сделать так, чтобы в стране нарушились все контакты между гражданами, чтобы здесь царили страх и подозрительность друг к другу!
Стриплинг. — Господин председатель, свидетель не отвечает на вопросы…
Лоусон. — Потому что свидетель хорошо знает закон о гражданских правах, который оберегает достоинство каждого американца от вмешательства в его личные дела! Я требую, чтобы сюда были приглашены ваши свидетели, чтобы я и мои адвокаты могли подвергнуть их перекрестному допросу!
Председатель. — На это потребуется неделя. Являетесь ли вы коммунистом, вот что нас интересует!
Лоусон. — Трагично, что мне приходится учить комиссию конгресса основным принципам американской конституции…
Председатель. — Это не ваше дело! Ваше дело ответить: вы коммунист?!
Лоусон. — Я готов отвечать на все те вопросы, которые являются конституционными и не ущемляют моих гражданских прав!
Председатель. — Встаньте со свидетельского кресла!
Лоусон. — Я всегда писал для Америки, я всегда был патриотом моей страны, я всегда исповедовал американизм, и впредь я буду таким же — то есть я буду бороться за гражданские права, которые вы намерены отнять у нашего народа!
Председатель. — Охрана, уведите его! Следователь Стриплинг, продолжайте дело в отсутствие мистера Лоусона.
(Лоусона удаляют из зала.)
Стриплинг. — Следствие располагает неопровержимыми данными, что Лоусон является членом коммунистической партии Америки. Об этом прежде всего свидетельствуют его портреты, печатавшиеся на первых полосах газеты «Дейли уоркер», а также две его статьи… Я вызвал сюда мистера Луиса Рассела, он даст исчерпывающие показания… Могу ли я допросить его в вашем присутствий?
Председатель. — Да.
Стриплинг. — Вы следователь нашей комиссии, мистер Рассел?
Рассел. — Да.
Стриплинг. — До этого в течение десяти лет вы были агентом ФБР?
Рассел. — Да.
Стриплинг. — Говорите громче! Что вы расследовали, работая в ФБР?
Рассел. — В нашем распоряжении находятся копии учетных карточек… Одна из них, за номером 42275, выписана на имя Джона Лоусона. Подчеркнуто, что он состоит в клубе пишущих для «Дейли уоркер»… Я готов передать вам меморандум на девяти страницах о Лоусоне, данные наблюдения за ним начиная с тридцать четвертого года… Здесь, в частности, есть статьи Лоусона, в которых он открыто защищает агента Коминтерна Эйслера и генерального секретаря коммунистической партии США Юджина Денниса».
Роумэн не выдержал, закурил; черт с ним, подумал он, пускай ищейка Макайра, которую он перекупил здесь, напишет рапорт, что тяжелобольной, с разорванным сердцем, курит; все равно, именно сегодня настало время принять решение; ожидание — великая штука, кто не умеет ждать, тот проигрывает, но еще сокрушительнее проигрывает тот, кто тянет с началом дела; если ожидание, то лишь как предтеча поступка; только так и никак иначе; если же успокаивать себя тем, что, мол, повременю еще чуток, время не созрело, можно пропустить тот именно момент, когда действие угодно всевышнему; перезрелый плод так же плох, как и недозрелый…
Он пролистал полосы, нашел заявление Лоусона, которое ему не позволили огласить, — петит, заметить почти невозможно, — цензурировать можно и не вычеркивая материал: окружи его сенсационными фото, дай сообщение о том, что Роберт Тейлор женится на греческой королеве, а в горах Аляски открыта золотая жила, столбите, пока не поздно, — никто Лоусона читать и не станет.
«…Я никогда не писал сценариев, которые бы не служили идеалам американской демократии. Я никогда не писал того, что мне приказывали диктаторы, амбициозные политиканы или самоконтролирующие гестаповцы. Мое право на свободу выражения чувств и мыслей не есть объект купли-продажи в обмен на записку председателя Комиссии по антиамериканской деятельности: о'кей, может писать — но лишь „впредь до особого указания“.