Рэнд. — Коммунистической пропагандой я считаю все то, что изображает жизнь в России как вполне нормальную, даже хорошую. Возьмите, к примеру, фильм, снятый в Голливуде, «Песнь о России». Он посвящен дружбе наших стран в борьбе против Германии. Роберт Тейлор играл роль американского дирижера, приехавшего в Россию. Он встречает девушку из русской деревни. Она умоляет его, великого дирижера, приехать к ним в деревню. Агенты ГПУ не мешают ей сделать это. Доверчивый американец влюбляется в хорошенькую крестьянку. Он показывает ей Москву. Зритель видит высокие дома и чистые улицы, — но таких нет в Москве! Потом вы посещаете московский ресторан, — но ведь их нет в городе! Там есть только один буфет для партийных бюрократов и приезжающих иностранцев, куда впускают по разрешению НКВД! Но русская девушка, которая по советским законам не имеет права въехать в Москву без специального разрешения, оказывается с американским дирижером в ресторане! Он протягивает ей меню… Но в России нет таких меню! Разве что были до революции! А из ресторана они отправляются на прогулку, ездят в роскошных вагонах метрополитена, а потом заглядывают в парк, где бегают чистенькие, улыбающиеся дети! Это совсем не те бездомные оборвыши, каких я видела в России двадцать лет назад, это какие-то херувимчики! Затем дирижер отправляется с любимой в ее деревню, и нам ни слова не говорят о тех миллионах мужиков, которых по решению правительства погубили голодной смертью, чтобы остальных заставить войти в колхозы!
Стриплинг. — А священники были показаны в фильме «Песнь о России»?
Рэнд. — Конечно! Я собиралась сказать об этом! Священник венчает дирижера с его русской пассией! Но ведь каждому известно, что в России запрещены свадебные обряды в церкви! Зачем нужна эта ложь, вводящая в заблуждение американского зрителя?! А после свадьбы колхозники слушают его концерт по радио. Еще одна ложь! В России не больше ста человек владеют собственным радио! И вот начинается война, Гитлер напал на бедненькую, не ожидавшую войну державу Сталина, который был союзником нацистов! Дирижер хочет увезти русскую жену в Америку, но она отказывается: «Я должна сражаться с врагом». И это не есть коммунистическая пропаганда?! А кончается киноидиллия тем, что русские уговаривают жену дирижера поехать в Штаты, чтобы рассказать там о борьбе русских против немцев… Я верю хозяину фирмы «Метро-Голдвин-Майер» мистеру Майеру, что он не думал о коммунистической пропаганде, делая этот фильм. Однако показ нормальных, смеющихся и симпатичных людей в стране террора и рабства — это коммунистическая пропаганда, вне зависимости от благих намерений мистера Майера.
Сенатор Вуд. — Но ведь фильм был сделан в годы войны, когда русские противостояли нацистам.
Рэнд. — Это не имеет никакого отношения к вопросу о коммунистической, пропаганде.
Вуд. — Вопрос в этом фильме шел о поддержке русских, которые воевали…
Рэнд. — А мы помогали им ленд-лизом. Но не надо при этом врать американцам, что в России есть счастливые люди! Пусть бы сказали правду: «На какое-то время мы кооперируемся с диктатурой Сталина, чтобы разрушить диктатуру Гитлера». Это было бы честно! А еще надо было послушать, что бы на это ответили американцы. Согласились бы они с таким предложением или отвергли б его…
Вуд. — Можно ли вас понимать в том смысле, что мы не должны были поддерживать русских в их борьбе против Гитлера?
Рэнд. — Мы обсуждаем не этот вопрос. Мы обсуждаем другое: что нужно говорить о России — правду или ложь? Я считаю, надо было постоянно повторять слова Черчилля: «Мы идем на блок с дьяволом, чтобы одолеть другого дьявола».
Вуд. — Вы полагаете, что лучше было бы позволить России потерпеть поражение в войне?
Рэнд. — Я против того, чтобы мораль базировалась на лжи.
Сенатор Макдовэлл. — Вы нарисовали довольно мрачную картину русской действительности… Скажите, в России действительно нельзя встретить на улице смеющихся людей?
Рэнд. — Очень мало. Они улыбаются только при закрытых шторах. Они просто-напросто не могут смеяться в условиях той системы, в которой живут.
Макдовэлл. — Правильно ли я вас понял, что все их разговоры сводятся к вопросу о пище?
Рэнд. — Да, там говорят только о еде и ни о чем другом.
Макдовэлл. — Ну, хорошо, а они могут делать хоть что-то такое, что делаем мы, американцы? Например, посетить тещу? Или приятеля? Да просто перейти улицу, в конце концов?!»
Роумэн сломался от смеха; надо запомнить этого сенатора; выходец из Шотландии, видимо, крутой парень; зачем мракобесы выставили эту свидетельницу? Девочка для битья? Или что-то случилось в комиссии?
«Рэнд. — Человек, живущий в условиях свободы, никогда не поймет людей, оказавшихся в тираническом государстве социалистической диктатуры. Там каждый шпионит друг за другом! И ни от кого нет защиты!»
Странный свидетель, снова подумал Роумэн, а вот с сенатором Макдовэллом надо бы увидеться… Постараться увидеться, поправил он себя, Криста права: во всем необходима сослагательность, только тогда можно ждать исполнения желаний…
«Стриплинг. — Мистер Адольф Менжу, сколько лет вы заняты в киноиндустрии?
Менжу. — Тридцать пять лет я считаю себя актером.
Стриплинг. — Правда ли, что вы занимались изучением коммунистической активности в Соединенных Штатах?
Менжу. — Да, это так. Я изучал марксизм, фабианский социализм, коммунизм и сталинизм.
Стриплинг. — Исходя из этого анализа, замечаете ли вы угрозу киноиндустрии Соединенных Штатов?
Менжу. — Коммунистическая активность суть антиамериканская активность. Это работа, направленная против свободной инициативы и предпринимательства.
Стриплинг. — Вам известны фильмы, использованные для коммунистической пропаганды?
Менжу. — Мне не нравится термин «коммунистическая пропаганда». Коммунисты не так глупы, чтобы бить в лоб… Другое дело, я видел много фильмов, произведенных в Голливуде, которые были направлены против американизма… Вот такие фильмы здесь делали!
Стриплинг. — А какие-нибудь антикоммунистические фильмы вы видели?
Менжу. — Нет, сэр. А я очень хочу посмотреть такие фильмы. Я думаю, что для тех продюсеров, которые ранее делали антифашистские фильмы, настало время переключиться на производство антикоммунистических картин… Думаю, они добьются невероятного успеха с такими лентами…»
Не прошло и двух лет после победы, подумал Роумэн, как нам — в сенатской комиссии — предлагают оставить в покое фашизм и начать атаку против коммунистов. Слишком быстро меняют лошадей, некрасиво, форма провокации, русские не преминут ответить.