— Если тебя хоть раз застукают в Лондоне или Кембридже или ты появишься хотя бы на расстоянии сотни миль от моего хозяина или хозяйки, тебе не жить, — произнес он. — Попадешься мне на глаза — считай, что ты уже мертвец. Вообще-то я должен убить тебя на этом самом месте… — Манион на минуту умолк, а потом добавил: — Ты пришел в этот мир голым, голым ты сейчас отсюда уйдешь.
С этими словами он повернулся к стражникам, которые несли караул в привратницкой. Их не надо было приглашать дважды — в мгновение ока, заливаясь хохотом, они не оставили на предателе даже клочка ткани.
— Хозяйка сказала, чтобы я тебя не убивал, — сказал Манион. — И я не стану нарушать ее волю.
С этими словами он изо всех сил врезал Николасу пудовым кулачищем в лицо. Было слышно, как хрустнула кость. Физиономия предателя превратилась в кровавое месиво. Отплевываясь собственными зубами, Николас полетел на землю. Как ни странно, но он не потерял сознания, что было еще более унизительно. Пока Николас поднимался из пыли, у Маниона уже было готово раскаленное клеймо с буквой «П», которое он с видимым удовольствием припечатал ко лбу своей жертвы. Бывший помощник кучера взвыл и забился от боли.
— А теперь, мастер Николас, — нарочито учтивым тоном произнес Манион, — можете идти, пусть мир видит вас таким, каким вы сами предпочли стать. Это был ваш собственный выбор.
Четверо стражников схватили предателя за руки и за ноги и, раскачав, вышвырнули, словно мешок, на улицу, после чего захлопнули ворота.
Сначала Грэшем и Манион подумывали о том, а не похитить ли им Овербери. Они могли часами обсуждать этот вопрос, пока Джейн отлучалась от постели больного. Похитить и прикончить. С одной стороны, сделать это было несложно. Овербери — птица не столь высокого полета — он не лорд, на страже которого и верная охрана, и толстые стены дома, и тяжелые замки на воротах. Но все же и не простолюдин, о котором, случись ему сгинуть без следа, никто и не вспомнит. Подумаешь, очередное тело, всплывшее в Темзе, очередное исчезновение — был человек и вдруг исчез, как сквозь землю провалился. Роберт Карр наверняка поднимет шум, и даже король, насколько они могли судить, мог тоже поднять шум, пусть даже из симпатии к своему любовнику.
Но тут помогла судьба. Один человек из челяди Овербери — если точнее, его мажордом — выразил желание кое-что рассказать. По его словам, к хозяину ночью приходил человек. Мажордому случалось видеть его и раньше. Более того, он не раз впускал незнакомца в дом, когда бывали веселые вечеринки с вином, которые так любит устраивать хозяин. Странная фигура, с маленькой головой и бесформенным телом. А еще походка, словно он подпрыгивает при каждом шаге. Человек этот сказал, что у него якобы есть бумаги, за которые хозяин наверняка захочет заплатить огромные деньги. И хотя мажордом понимал, что наверняка совершает ошибку, он все-таки впустил этого человека из опасения навлечь на себя гнев хозяина. Увидев гостя, Овербери схватился за шпагу и прижал его к стене.
— Вор! — закричал он. — Предатель!
— Нет, — ответил человек на редкость спокойно, хотя к горлу его было приставлено острие шпаги. — Я лишь исполнитель твоей мести.
В какой-то момент мажордом испугался, что хозяин пронзит гостю шею. Но Овербери опустил шпагу и тоном, не допускающим возражений, велел мажордому выйти. Что ему оставалось? Он подчинился приказу, однако со всех ног поспешил в нишу, которую должны были заполнить кирпичом, когда строили дом, но потом почему-то забыли это сделать. Оттуда мажордом подслушал разговор хозяина с гостем. И вот что выяснилось. Сэра Томаса побил и унизил некто по имени Грэшем, не так ли? У гостя имелся безотказный план мести. Она ляжет на Грэшема черным пятном, которое ему никогда с себя не стереть. Память об этом унижении бессильны будут предать забвению даже воды Леты. А для того, чтобы осуществить этот план, нужно совсем немногое — подкупить слуг и нанять лодку. В качестве платы за услугу, помимо упоительной мести, он передаст ему бумаги. Бумаги, способные навредить королю, епископам и министрам! Бумаги, которые Овербери всегда сможет употребить с выгодой для себя. Бумаги — в обмен на украденные письма. И когда этот человек пронзительным голосом стал излагать подробности плана, рассказывать, как он надругается над женой этого самого Грэшема, мажордому вдруг сделалось страшно. Он сидел, дрожа, в своей нише и не мог пошевелиться, скованный по рукам и ногам неописуемым страхом. Ему был омерзителен его хозяин, омерзителен этот человек, появившийся словно из-под земли. И он решил рассказать то, что слышал.
Месть состоялась в другом месте. В апреле к Грэшему, сияя от уха до уха улыбкой, пришел Манион и доложил, что Овербери было предложено отправиться послом в Россию. А поскольку он отказался, то король заточил его в Тауэр и, судя по всему, не имеет намерения оттуда выпускать. Эта история вызвала у обоих мужчин приступ гомерического хохота, от которого еще долго сотрясались стены лондонского дома.
Сначала Грэшем склонялся к тому, чтобы рассказать королю про ночь на реке. Сидя в постели, обложенный со всех сторон подушками, держа перо в дрожащей руке, он уже собрался позвать секретаря, чтобы тот написал послание за него. Однако сэр Генри тотчас устыдился собственной слабости и решил писать сам. С великим трудом выведя всего четыре строчки, он скомкал бумагу и забросил ее в угол. И тотчас приготовился писать снова — взял чистый лист и обмакнул в чернила перо. Сэр Генри изложил все предельно просто: рассказал о похищении жены, о плане Марло, о том ужасном вечере, когда его величество покинул трибуну, ибо праздник не удался, в то время как на реке десятками гибли люди. Имени Овербери он даже не упомянул.
Грэшем даже не рассчитывал на получение ответа, он лишь объяснил причину своего бездействия — мол, со сломанной ногой прикован к постели. Каково же было его удивление, когда к нему явился посыльный от самого короля, и не как-нибудь, а торжественно, под звуки трубы! Но и это было не все. Посыльный рассыпался перед ним в самых льстивых выражениях, пояснив, что шкатулка предназначается леди Грэшем. Сэр Генри и Джейн открыли подарок вместе. Внутри оказался огромный рубин, вставленный, чтобы еще больше оттенить красоту камня, в простое золотое кольцо.
— Такой стоит целую… тысячу, да нет же, две тысячи! — ахнула Джейн. К подарку прилагалась записка на дорогой тонкой бумаге. «За ваши страдания». И королевские инициалы.
— М-да… — скептически протянул Грэшем.
— Какая прелесть! — воскликнула Джейн и надела кольцо на палец.
Вскоре сэр Генри впервые за долгое время встал на ноги. Врачи сняли с его бледной, ставшей какой-то усохшей ноги лангет. После нескольких месяцев, проведенных в постели, было непривычно вновь набрать полную грудь воздуха. Грэшем сел на кровати и попытался свесить ногу вниз. Увы, та отказывалась его слушаться. Тогда он строго велел ей подчиняться. Нога нехотя ему подчинилась.
Джейн не спускала с него глаз. Манион не спускал с него глаз. И даже доктор Напьер, полный долготерпения, педантичный, непревзойденный доктор Напьер, тоже не спускал с него глаз.
Грэшем поднялся — нет, не резко, конечно, а предельно медленно, щадя больную конечность. И все-таки он стоял на обеих ногах — стоял минуту, другую, третью…
Все трое дружно принялись ему хлопать, а он стоял и счастливо улыбался в ответ.
Все прекрасно. Но куда подевался Шекспир? Марло тоже затаился и не дает о себе знать. Всякий раз, вспоминая его, Джейн словно заново испытывала пережитый тогда ужас. Меры безопасности, как в доме, так и вокруг, начинали тяготить ее. Сказывались и бесконечные бдения у постели больного мужа. Иногда ей хотелось кричать от усталости и отчаяния.
Возможно, именно эта усталость и это отчаяние и стали тем ключиком к загадке, которую Джейн подсознательно пыталась разгадать все последнее время.
Теперь Грэшем спал днем гораздо меньше. Правда, в качестве компенсации за то, что он часами истязал себя физическими упражнениями, доктор Напьер прописал ему послеобеденный сон. Джейн сидела у окна, читая поэму Шекспира «Венера и Адонис».
— Ах, как прекрасно! — вздохнула она. — Жаль, что ему никогда не давали писать свои собственные пьесы…
И тут ее озарило. Как будто она смотрела на себя в зеркало в тот момент, когда кто-то одним ударом разбил стекло и мир куда-то исчез. Зато теперь Джейн смотрела в глаза правде.
— Быстрей! Быстрей!.. — Она вскочила на ноги и поспешно схватила Грэшема за руку. — Помнишь бумаги, которые ты забрал у Марло? Те самые рукописи, что были вместе с письмами короля? Где они? Они мне нужны. Срочно!
— Ты с ума сошла? — нахмурился Грэшем. — Куски пьесы, к тому же, написанные разными почерками, которые мы даже не можем распознать. Вот и все. Больше там ничего нет.
— Ну, как ты не понимаешь? Они важны, коль скоро Марло положил их в сумку. Отдай их мне, прошу тебя!
Грэшем свесил ноги с кровати, с радостью отметив про себя прибывшие во всем теле силы. Когда несколько минут спустя он вернулся, Джейн уже успела побывать в библиотеке и теперь сжимала в руках запыленный томик.