Бдения продолжались. Мазь, которую Напьер велел давать больному, кажется, подействовала. Во всяком случае, краснота вокруг раны в предплечье спала. Сломанная нога также потихоньку срасталась. Но сам Грэшем по-прежнему сохранял неподвижность: дыхание едва уловимо, глаза закрыты, лицо — отрешенная маска.
Если кто и выиграл в этой ситуации, так это Манион. Рядом с постелью Грэшема он устроил настоящую кухню — на вертеле с веселым шипением жарился бекон, нос щекотал аромат свежеиспеченного хлеба, не говоря уже о вине. Вино Маниону приносили для того, чтобы сэр Генри обонял его аромат. Но коль бутылка открыта, что еще остается? Разве только осушить ее до дна. А стоило Маииону опорожнить бутылку, как он заваливался спать где-нибудь в углу, и тогда стены комнаты сотрясал могучий храп. Для Джейн постоянное присутствие Маниона стало столь же естественным, как небо над головой, она даже не будила его.
— Самое опасное время — это раннее утро, — с самого начала предостерег ее Напьер. — В эти часы я бы советовал вам не отходить от него. Говорите с ним. Понимаю, вам будет нелегко, и все же говорите.
Была половина третьего. И Лондон, и их дом были объяты сном. Лишь пламя свечи давало дрожащий неверный свет. С минуты на минуту придет слуга, чтобы подбросить в камин угля. Где-то через час, крякнув, проснется Манион, увидит, что уснул в углу, начнет извиняться. Она, конечно, не станет даже его слушать, лишь отойдет в сторонку, чтобы ополоснуть лицо, а может, даже сумеет урвать несколько часов спасительного сна. Затем постепенно проснется и весь дом, и лишь для ее мужа утреннее пробуждение ничего не значит, словно он лишен и зрения, и слуха. Он лишь лежал на постели и еле слышно дышал.
И Джейн заговорила с ним. Она рассказала мужу о том, что случилось в их доме. О том, как глупый поваренок добавил в мясной пирог сахару вместо соли и как рассердился на него повар. О том, что родители Юного Тома подхватили лихорадку, которая, казалось, вот-вот сведет их обоих в могилу, и что бедняга Том разрывался между ними и своим любимым сэром Генри. О том, что в городе трудно купить хорошее свежее мясо, а которое есть — слишком дорого, а вчера молоко принесли уже кислым, хотя крестьянин клялся и божился, что оно только-только из-под коровы. Наверняка какая-нибудь старая ведьма сглазила его стадо. Во всяком случае, именно это прохиндей заявил в свое оправдание.
Когда новости кончились, Джейн принялась рассказывать Грэшему о детях. Как маленькая Анна спросила у нее, что такое дурная болезнь, и как она попыталась ответить, стараясь не навредить своим ответом невинной детской душе, но Анна есть Анна, дочь моментально поняла, что мать от нее что-то утаивает, хотя и не стала задавать новых вопросов. Видимо, внутреннее чутье подсказало малышке, что не стоит лишний раз огорчать маму.
А потом Джейн заговорила о том, как любит его. Как, будучи еще маленькой девочкой, которая за свою короткую жизнь натерпелась и голода, и побоев, увидела, что к ним в деревню въехал верхом худой, осунувшийся мужчина, однако, судя по виду, лорд, а рядом с ним другой человек, огромный, как гора. «И как только богач может быть таким худым и таким несчастным?» — подумала она тогда. Но зато какой красавец! Он заговорил с ней у пруда, но тут из дома вышел отчим и принялся хлестать ее розгой, и тогда он… он сломал отчиму руку. Завязалась драка, и все кончилось тем, что она уехала вместе с ним из ненавистной деревни. Увозил ее оттуда, посадив в свое седло, человек-гора. Она кричала, требовала, чтобы ее выслушали, и им ничего другого не оставалось, как ее выслушать, и она заявила, что коль скоро спас ее именно он, то она согласна ехать лишь на его лошади и ни на какой другой. И тогда Грэшем, презрительно скривив рот, посадил ее к себе, и они с триумфом въехали в Лондон. И в тот самый первый миг, едва увидев его, своего рыцаря в грязных доспехах, она решила, что он будет единственным мужчиной в ее жизни. До этого ей не раз приходилось отбиваться от домогательств со стороны других мужчин и даже парней из числа прислуги. Правда, стоило смерить такого навязчивого ухажера презрительным взглядом, как тот спешил оставить ее в покое. Она была создана не для них, не для этих мужланов. А дальше она взялась вести его дом, сама не отдавая себе в том отчета, стала его экономкой, а потом, в один прекрасный вечер, заставила его взглянуть на себя как на женщину.
А поскольку Джейн была одинока, страшно одинока и более чем когда-либо боялась потерять того, кто был смыслом всей ее жизни, то поведала ему о пережитом ужасе, когда она, прижимая к себе детей, тряслась в карете, а карету швыряло из стороны в сторону, и она боялась, что они вылетят на дорогу. И как потом карета замерла на месте, и чьи-то руки грубо вытащили ее наружу, и она в гневе и страхе потянулась за ножом, который всегда носила в ножнах на ноге, но в этот момент кто-то нанес ей удар по голове. Она рассказала, как потом пришла в себя и, к своему ужасу, обнаружила, что, словно рабыня, связана и скована по рукам и ногам. Рассказала о полной своей беспомощности перед лицом жуткого монстра. О том, как укоряла себя за то… что сразу не заподозрила неладное. Вот он, ее муж, на ее месте сразу бы все понял. Она же просто слабая, глупая женщина — ее место в кладовой, где она проверяла припасы; когда же ей выпало настоящее испытание, она сделалась беспомощной, как ребенок. А потом она с ужасом поняла, что сейчас произойдет с ней, и ее едва не вырвало от омерзения. Сейчас, на глазах у детей, это гадкое, покрытое гнойными язвами чудовище надругается над ней, и она не сможет ничего сделать! Машинально Джейн сильнее сжала руку мужа в своей, а сама посмотрела на огонь, словно в языках пламени узрела свой собственный ад. Неужели она родилась на свет для того, чтобы принять в себя этого гнусного сатира? Впрочем, со многими женщинами случались вещи и похуже, но они молча сносили унижения. Да, но только не на глазах у детей! А дурная болезнь! Ведь это наверняка сифилис. И как потом жить, хотя неизвестно, сколько еще проживешь, как потом посмотреть в глаза мужу? И тогда пришел ответ: она откусит себе язык и умрет. Она как можно шире открыла рот, готовясь исполнить намерение, но в этот момент в их лодку врезалась другая…
Джейн тяжело дышала, ее пальцы впились в руку мужа. Ответное рукопожатие. Не веря своим глазам, она посмотрела вниз. Его рука нежно сжимала ее пальцы.
Джейн склонилась над сэром Генри. Его глаза были по-прежнему закрыты. Из глаз жены на веки Грэшема капнули, одна за другой, три огромные слезы.
— Тепло, — произнес он. — Тепло.
Открыв один глаз, сэр Генри пару раз мигнул и вновь прикрыл веко. Джейн тотчас схватила лежавшее рядом полотенце и вытерла мужу лицо. Он говорил с трудом, едва слышно, полушепотом. Джейн припала ухом почти к самым его губам.
— Почему я не там… — прохрипел он, — почему я не там… — Затем что-то еще, на этот раз чуть слышнее и с открытыми глазами: — Ты для меня никогда не умрешь… Никогда.
Джейн закричала от радости, закричала во весь голос, чтобы ее слышали все в доме. Разбуженный криком Манион вскочил, словно услышал сигнал тревоги и сейчас ринется в бой с проклятыми испанцами.
«Если он вдруг очнется, — еще в самом начале предупредил доктор Напьер, — говорите с ним, постарайтесь не дать ему снова впасть в забытье».
В своей решимости Джейн не ведала меры. Она плакала, трещала без умолку, не давая мужу сомкнуть глаз, заставляла говорить его самого — в общем, заставляла жить.
«Быть мертвым гораздо легче, — подумал Грэшем. — Гораздо спокойнее. Гораздо тише. Но здесь все-таки лучше». Он заглянул Джейн в глаза и улыбнулся.
Глава 23
Конец марта — 27 июня 1613 года
Лондон
Дел было невпроворот. Но пройдет еще много месяцев, прежде чем ему хватит сил взяться за них. А пока Грэшем, недовольно ворча, продолжал лежать в постели, ожидая, когда срастется сломанная нога. Что поделать, ведь от того, насколько точно он выполнит предписания врачей, зависит, будет ли он потом хромым или нет. Сэр Генри распорядился, чтобы ему принесли гири, и часами истязал себя упражнениями, стараясь сохранить силу мышц хотя бы в верхней части тела.
Рука его зажила наилучшим образом. Нет, конечно, на ней остался шрам. Скажем так, новый след составил компанию старым, которых на теле Грэшема хватало с лихвой, однако силы и ловкости рука не утратила, а это самое главное.
Всего во время гонки за каретой они потеряли пять человек, еще один на всю жизнь остался калекой. Кучер Джон отыскался, правда, в весьма плачевном виде, в каком-то закоулке. Кто-то раскроил ему череп. В принципе удар должен был его убить; судя по всему, так было и задумано. Двое слуг были на реке и у театра «Глобус», когда на них напали какие-то головорезы. Каждую смерть Грэшем ощущал почти как смерть своего брата. Раны затягиваются, но шрамы остаются. Люди умирают, и ничто их уже не вернет. Юный Том получил повышение до помощника кучера. Ни один генерал не обозревал свою армию с такой гордостью, с какой Том смотрел на карету, когда в одно прекрасное утро ему было доверено самому сесть на козлы. Экипаж был тяжел и неуклюж, но для Юного Тома не нашлось бы ничего прекраснее на целом свете. Каждый раз, когда карета выезжала за ворота дома, в сундучке на всякий случай лежали пистолеты и четыре заряженных обрезками гвоздей мушкетона. Уолтер Эндрюс и его матросы тоже перешли на службу к Грэшему.
В конце концов, отыскался и Николас. Марло… здесь Грэшем и Манион с горечью осознавали, что их самый главный враг залег на дно и до времени затаился. Как и все шпионы Уолсингема, он получил хорошую выучку. Николас же оказался обыкновенным предателем.
Он не стал отрицать свою вину и без каких-либо пыток рассказал все как на духу. Однажды, когда он сидел в таверне, к нему подошел странный незнакомец — исхудавшее лицо, руки в гнойных язвах — и предложил полный кошель золота.
Таких денег Николас не заработал бы за всю свою жизнь. Так он решился на предательство, тем самым перечеркнув всю свою предыдущую верную службу.
Случись этот разговор раньше, вопрос решили бы моментально. Грэшем не раздумывая собственной рукой убил бы предателя на месте. Увы, сейчас он лежал в постели и вынужден был лицезреть, как Николас, размазывая по лицу слезы, каялся в своем проступке. Джейн не спускала глаз с человека, предавшего ее и детей. С трудом верилось, что это он гнал карету по узким улочкам, что это он едва не обрек ее на позор, который был бы во сто крат хуже смерти. Ведь лишь по чистой случайности тогда их лодку конфисковали люди короля.
— Пусть себе ступает прочь, — тихо произнесла она, — и никогда даже близко не подходит к нашему дому.
Боже, сколько вокруг страданий, сколько крови! Одной смертью меньше, одной больше, невелика разница.
Но Манион был настроен решительно. Он выволок предателя к воротам и, поставив перед собой, смерил свирепым взглядом. Николас, уверенный в том, что его сейчас настигнет расплата, что-то лепетал в свое оправдание. «Эх, взять бы сейчас золото, которым тебе заплатили, приятель, — подумал Манион, — расплавить, пока не польется, как вода, и залить тебе в глотку…» Он еще раз хмуро посмотрел на жалкое существо, которое шмыгало носом и растирало по лицу слезы.