Риск.Молодинская битва.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Опричь души было то поручение стремянному, ибо князь почти уверился, что Фрол — двоедушник. Самый, казалось бы, близкий к нему человек, а не схвачен. Все остальные близкие окованы, а Фрол — нет. Царь Иван Васильевич просто так ничего не делает. Наметив очеред­ную жертву, продумывает все до мелочей.

А Фрол ликовал. Все! Дворянство! Жалованное царем. Оно, можно сказать, уже в кармане! Вот уж потешится он всласть, когда станет передавать княгине низкий поклон мужа, а от себя добавит, что ждет князя пытка и смерть. Что касается доспехов, то он не собирался отдавать их княжичу, а имел мысль придержать у себя. Выпутается князь, что почти невозможно, вернет их, объяснив, что не верил в его, князя, смерть, вот и сберег кольчужное зерцало, саблю, саадак с луком, а если палач отрубит князю голову, то и слава Богу.

Улучив момент, дьяк Казенного двора шепнул Фролу Фролову:

— Тебя ждет тайный царев дьяк. Сегодня. Не медли. Поостереглись стрельцы окольцевать князя, аки татя злодейского, хотя им очень хотелось покрасоваться все­силием своим, так ехали, будто почтенные к нему при­ставы, но все ж не просто гарцевали, те, кто впереди дер­жался, то и дело покрикивали:

— Расступись! Дорогу князю!

Иногда даже добавляли «…князю-победителю! кня­зю-герою!». Скоморошничали. Москвичам же невдомек то скоморошество, они за чистую монету те окрики при­нимали. Завидев князя Воротынского, бросал все свои дела, высыпал на улицу разноодежный люд, который, при приближении князя и его приставов, кланялся низ­ко. Многие снимали шапки, крестились.

Не знали они, даже не догадывались, что их спаситель едет на мучение и на смерть. Иначе бы, вполне возможно, взбунтовались бы и повалили к Кремлю, либо попыта­лись смять стражу, вызволить опального.

А каково было князю Михаилу Воротынскому видеть все это?!

Перед воротами Казенного двора стрельцы отсекли дружинников княжеских, которым предстояло попол­нить отряд Шики и навечно стать заготовителями пушнины для царской казны. Князю же Воротынско­му дьяк повелел, теперь уже с безбоязненной издев­кой:

— Слезай, аника-воин! Напринимался досыта покло­нов людских. Настало время самому кланяться!

Князя без промедления оковали цепями. Свели в под­земелье и втолкнули за дубовую дверь в полутемную, зловонную сырость. Свет едва пробивался через окошко-щель под самым потолком, стены сочились слезами, и да­же лавка, без всякой пусть и самой плохонькой подстил­ки, была мокрой.

Тишина гробовая.

Вскоре свет в окне-щели померк. Стражник принес кусок ржаного хлеба с квасом и огарок свечи. Оставил все это на мокром столике, прилаженном ржавыми шты­рями к стене, и, ни слова не сказав, вышел. Задвижка лязгнула, и вновь воцарилась мертвая тишина. До звона в ушах. До боли в сердце.

Утро не принесло изменений. Стражник принес скуд­ный завтрак, и больше никто узника не беспокоил. На допрос, где бы он, князь, может быть, понял наконец-то, в какой крамоле его обвиняют, не звали.

«Неужто вот так и буду сидеть веки-вечные?!»

Да нет, конечно. У царя Ивана Васильевича уже приду­мана казнь, только достоверных фактов, которые бы обви­нили князя Воротынского в сговоре с ДевлетТиреем, наме­ревавшемся захватить трон российский, никак он не мог добыть. Уж как ни изощрялись в пыточной, но никто сло­вом не обмолвился об измене. Мужественно сносили пытки все, кроме купца, тот вопил нечеловеческим голосом, ког­да его тело прижигали или рвали ногти, но и он ничего но­вого, кроме того, что рассказывал царю после последней своей поездки в Крым, не говорил. Купца били, медленно протягивали по груди и животу раскаленный до белизны прут, он орал надрывно, но как после этого не сыпали во­просами дьяк с подьячим, а то и сам Иван Васильевич, при­ходивший насладиться мучением людским и выудить хоть малую зацепку для обвинения князя Михаила Воротын­ского, истязаемый вновь и вновь повторял уже сказанное.

Понять бы извергам, что ничего иного честный купец не знает, отпустить бы его с миром, но нет, они снова приступали к мучительству. Не выдержал в конце концов купец, крикнул истошно:

— Будь ты проклят, царь-душегубец!

И плюнул кровавой пеной в грозное лицо.

Царь взмахнул посохом, угодив острием его прямо в невинное, преданное России сердце купца, тот вздрогнул и отошел в мир иной. В спокойный, без страстей, без же-стокостей и коварства.

Безвинны были ответы и бояр княжеских, и дьяка Ло­гинова.

— Пропустить крымцев через Оку без свемного боя князь-воевода задумал загодя…

Они без стонов выдерживали пытки.

Особенно доставалось боярину Селезню. У того доби­вались показания, будто послал его князь к Девлет-Ги-рею, чтобы подтвердить прежний уговор: иди, дескать, на гуляй-город безбоязненно, из него будет выведена рать. А после того князь с ханом, объединившись, якобы двинутся должны были вместе на Москву, чтобы захва­тить престол.

Царь Иван Васильевич ехидничал:

— Пальчики, вишь, ему посекли. Для отвода глаз. Бо­ярином думным, а то и слугой ближним у царя оно и бес­палым любо-дорого…

Николка Селезень обалдел от такого обвинения. Про­цедил сквозь зубы:

— Что, с ума, что ли, все спятили?! Царь в ответ гневно выкрикнул:

— На колы! Всех — на колы! Такие же упрямцы, как Василий Шибанов, пес верный Курбского! На колы!

Первому перебежчику, посланному к татарам Ники-фором Двужилом, можно сказать, повезло: он погиб с чувством исполненного долга перед отечеством и, воз­можно, не столь мучительно.