Дневник простака. Случай в гостинице на 44-й улице: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Утром, когда я кипятил в кастрюле чай, Вова пришел за мной. Немножко странно, что такой солидный мужчина велит ему говорить «ты», но он уверяет, что здесь так принято. Принято, так принято. Я все ж таки иногда говорю ему «вы», как-то не получается иначе. Я налил в кружку чай, решил, пока остынет, я успею вернуться.

Вова с Люсей хотели узнать побольше о критике. Но я ничего особенного не мог рассказать, я всего у критика был, может быть, минут пять. Он только спросил, из какого я города, заглянул внутрь папки с рассказами и положил ее на стол. Мне понравилось, что у него в кабинете все такое большое и добротное, и сам он высокий, как шпиль. И мало говорит. Поинтересовался, правда, какая у меня была работа в Союзе, после чего записал мой адрес и обещал прислать в гостиницу ответ через две недели. Попрощался со мной и все. Вовы были разочарованы. Может быть, желая меня утешить, Люся сказала, что я пришел отдать рассказы, о чем тут особенно говорить. Все еще впереди. Как вы печатаете на машинке, она спросила, двумя пальцами или всеми? Я печатал двумя, но быстро, в издательстве научился. А я думала, что двумя нельзя быстро, вы нам покажете. И поможете выбрать машинку? Я, конечно, согласился и спросил, что они собираются печатать. Они переглянулись и вперебой стали мне объяснять, книгу, большую толстую книгу, она уже написана, это соцгеоисследование, ведь Вова еще в Союзе защитил кандидатскую, должен был получить должность доцента, но ему не дали, да и защищаться пришлось на периферии, не хотели допускать к защите… Старичок, это долго рассказывать, перебил Люсю Вова, как там к евреям относятся, ты сам знаешь, пришлось устроиться в непрофилирующий НИИ, материально жил, как все, была машина, построил две кооперативных квартиры, но душно, нечем дышать, все бросил… Вова, посмотри, сколько времени, мы не успеем купить машинку, спохватилась Люся. Я не знал, что такое соцгеоисследование, но не хотелось спрашивать, чтобы они не переменили ко мне отношение и не перестали приглашать меня. И я повел их к Гану. Ган усадил нас у своего стола, в груде разноцветных квитанций, счетов и разных документов расчистил себе какой-то пятачок возле телефона и стал искать по картотеке, на каком стеллаже у него должна стоять подходящая машинка. Ничего не нашел и позвал рабочего. Тот сразу принес машинку. Но в ней не оказалось твердого знака. Вовы отказались от этой машинки, и рабочий принес другие. Ни одна из них Вовам не подошла. Тогда Ган стал уверять, в Америке русские обходятся без твердого знака, ставят апостроф. Выдумывал, чтобы купили.

Ночью Ган позвонил, завтра я должен угостить его в самом дорогом ресторане, такую он нашел для меня работу. После этого принялся жаловаться, рабочий его обкрадывает, когда Ган приезжает на работу, он почти уверен, то на одном стеллаже, то на другом не хватает машинки, которые, он это отчетливо помнит, стояли там накануне вечером. Я спросил, кто же и когда совершает кражи, если Ган сам открывает и закрывает магазин. Как, вы еще ничего не поняли, сердито закричал Ган, ведь рабочий в субботу приходит рано утром, я ему оставляю ключ. Я помолчал из вежливости, а потом спросил, какую же работу он для меня нашел. Как, вы опять ничего не поняли, я вам битый час объясняю! Наблюдать, выносит ли рабочий машинку из магазина и, если нужно, позвонить мне. Вот вся работа, и за нее такие сумасшедшие деньги. Сколько, так и не сказал.

Я считал, что если несколько машинок рабочий возьмет себе, то ничего страшного не случится, все равно они у Гана стоят годами без дела и только пылятся. Но конечно, я ему этого не сказал, а объяснил, что начинаю ходить на курсы английского. Но он не закончил на этом разговор и предложил познакомить меня еще с одной эмигранткой, учительницей. Не успел я сказать, не надо, он признался, что уже дал ей мой телефон, поскольку был уверен, я буду его потом благодарить.

Сегодня первый раз пошел на курсы и убедился, что с английским у меня хуже, чем у многих. Наши эмигранты уже обамериканились: разрисованные рубашки, нестриженые волосы до плеч, девушки в шортах, много косметики. И все время или курят, или что-то едят из пакетиков, а потом бегают к автоматам пить, так их мучает жажда. А в промежутках жуют жвачку. Рита доказывала: никакая не пошлость, Алик, здесь каждый может позволить себе, что хочет. А что в Союзе хорошего? Я не могла устроить свою жизнь, потому что у меня не было телефона! Мне вдруг стало смешно, а Рита обиделась. Что ты смеешься, что ты смеешься, кричала она, да, а что ты думаешь, это не имеет значения? Я сделал серьезное лицо и сказал, что ведь она замужем. Рита вдруг страшно покраснела, смутилась, а потом опять закричала: да, а зато сколько я ждала! Это ничего не значит, по-твоему?

Вечером поднялся к Вовам. Меня познакомили с гостьей, старой эмигранткой. Она смешно говорила по-русски. Потом гостья куда-то увезла Вов.

Когда я вернулся в свой номер и начал это записывать, мне позвонила учительница, о которой накануне говорил Ган. У нее был приятный голос, я решил, она молодая. Но после этого она сказала, что забыла много русских слов, потому что родители привезли ее сюда еще ребенком почти полвека назад, Тогда я сказал, что уже занимаюсь на курсах. Вы все равно могли бы ко мне прийти, мне бы очень хотелось поговорить с кем-нибудь по-русски. На меня подействовали эти слова, и я согласился.

Ничего нового. Курсы. Жара. Вечером ходил по городу. Случайно зашел в магазинчик, торгующий сексуальными журналами. Грязная конура. Стены в каких-то подтеках. Толпа мужчин. И все разглядывают журналы. Какая-то неприятная тишина. Здесь же можно посмотреть сексуальный фильм. Всего 25 центов. Решил позвонить той женщине, которая дала мне свой телефон в ОМО.

Утром позвонил. Она не удивилась моему звонку, сказала, в понедельник должна быть с сыном в Манхэттене, и там с удовольствием поговорит со мной. Глупо, что не позвонил ей раньше. Видно, она ждала.

У Вов все время родственники, американцы. Я вечером поднялся к ним, они с какой-то пожилой четой сидят за столом. У четы пальцы в перстнях и кольцах. Я извинился, пришел, мол, за книгой. Провожая, Люся шепнула мне, что это вовина тетка. Люся очень нарядно одета, от нее пахнет тонкими духами, А в комнате обычный кавардак. Почему старые эмигранты так пестро одеваются?

Тогда решил пойти к Рите, она обижается, что я забыл ее. Я ей позвонил, она закричала, она только что звонила мне, где я пропадаю? Наверное в то время я был у Вов. Но она не поверила: у тебя кто-то есть! Я сказал, что никого. Ну, тогда приходи. И если есть бананы, захвати, я люблю. Мы сидели весь вечер, разговаривали. У нее очень маленькие розовые ступни, наверное, 33-й размер, как у ребенка. Она сказала, что ждет звонка от мужа из Канады. Как всегда, удерживала меня, когда я хотел уйти, ей было тоскливо одной ждать звонка. Но звонка все не было, и я ушел.

Спустился вниз и стоял на улице у входа в гостиницу. Было уже поздно. Машины почти не проезжали. Пешеходов один-два на всю улицу. Несмотря на высокие дома, ощущение какой-то глуши. Только рев сирен полицейских или пожарных машин напоминает, где ты. И машин скорой помощи. Я вернулся в вестибюль и утонул в глубоком кресле. Дежурный дремал за стойкой. Было не так прохладно, как днем, когда на полную мощность включены кондишены. Днем здесь как в холодильнике, чтоб приезжие думали, что в комнатах такая же температура. А там баня. Но все равно было приятно, вестибюль еще не успел нагреться. И потому что свет был потушен, только место дежурного ярко освещено. Не говоря уже о жаре, в номере скучно, а здесь ты на людях, видишь, как они входят, выходят и что делается на улице за стеклянной дверью, И никто на тебя не обращает внимания, потому что кресло в углу вестибюля, в закутке, там всегда полумрак, даже когда горят все светильники. Даже дежурный тебя не видит.

Вдруг в конторке дежурного зазвонил телефон. Дежурный проснулся и соединил какой-то номер. Потом вошли двое черных в незаправленных рубашках и стали говорить с дежурным. Это были единственные посетители. Но они не сняли номер, а тут же ушли, сначала один, а спустя несколько минут другой. После их ухода дежурный выскочил из-за стойки, и началась суматоха. Появилась моя соседка уборщица, толстая молодая негритянка, из соседнего бара прибежал бармен в белой куртке. Дежурный подбегал к двери и выглядывал на улицу. Последним оказался диккенсовский уродец, он где-то дрых, а должен торчать всю ночь в холле и ждать жильцов. Наверное, завтра его выгонят. И тут же вошли двое полицейских, здоровенные парни в коже, сбоку, из-под курток, торчат длинные ручки пистолетов. Один из полицейских снял фуражку, волосы под ней были совсем мокрые, вытащил из фуражки блокнот и стал записывать, а другой заговорил в передатчик. Дежурный выдвигал пустой ящик стола и говорил о долларах. Затем один полицейский ушел, а другой, облокотись о стойку, стал неторопливо толковать с дежурным. Остальные начали расходиться. Диккенсовский уродец подмигнул мне: «Кэй?..» — и направился к лифту, наверное, спать. Я поднялся к себе по лестнице и завалился в постель. В колодце гудели кондишены номеров, и вся моя комната была наполнена этим шумом.

Сегодня воскресенье, должен идти к учительнице, знакомой Гана. Очень не хочется. Зато завтра свидание с женщиной из ОМО. Спустился вниз, чтобы посмотреть, что там после вчерашнего грабежа. За стойкой хозяин гостиницы, два дежурных, тот, ночной, еще не ушел, и еще кто-то, кого я никогда здесь не видел, он рылся в квитанциях, наверное, проверял, не придумал ли дежурный ограбление, чтобы заработать, в общем, все начальство. Вдруг дневной дежурный накинулся на меня, ОМО не хочет оплачивать мой счет за телефон, а я, мол, каждый день звоню из номера. На счете стояло пятнадцать звонков, но это неправда, я звонил за все время, может быть, два или три раза, ведь внутренние звонки не считаются, а то все звонили мне, Рита сказала, это тоже не считается. Тем не менее, я вытащил деньги, чтобы заплатить, мне стало стыдно, в вестибюле много людей, а дежурный раскричался, как тот сатирик. Потом, уже в лифте, я понял, что он мне дал мало сдачи. Как мне не хотелось, но я вернулся, потому что на завтра мне не хватило бы на цветы той женщине. Я написал на его счете, десять на пятнадцать будет доллар пятьдесят, потому что один звонок стоит десять центов, на каждом автомате написано. Дежурный перечеркнул мои десять так, что порвал бумагу, написал сверху тридцать и тыкал пальцем в свой коммутатор, оказывается, за то, что он соединил мой номер, я должен платить в три раза дороже. А всего дел воткнуть штырь в гнездо. Что это на мне такое написано, что все они, начиная с сатирика и уличного торговца фруктами, как сговорились, кричат на меня?

Я пошел в Рокфеллер-Центр и сидел там, пока не стемнело. Только тогда я вернулся домой. Больше всего я опасался, что в вестибюле встречу этого дежурного. Наверняка там будет еще кто-то, кто слышал, как он меня утром позорил. А в лифте диккенсовский уродец, он тоже все слышал. Знал бы я какое-нибудь американское ругательство, я бы сам поспешил вернуться пораньше, чтобы застать этого дневного дежурного и ответить ему как следует, а то получается, я совсем безответный, он тебя оскорбляет на всю гостиницу, а ты в ответ лопочешь вежливые слова на ломаном английском, которым тебя научили на курсах.

Но все обошлось. Дневной дежурный уже сменился, а в лифт я садиться ни стал, поднялся по лестнице. Хорошо хоть, из-за этой ссоры я совсем забыл, что собирался идти к учительнице. А то явился бы неизвестно зачем.

Утром, едва проснулся, первая мысль была: уйти бы из этой гостиницы. Но уйти нельзя, пока не нашел какую-нибудь комнату. А где искать? Дома у меня была комната пусть в коммуналке, зато моя. Никакой мороки. А главное, так дешево, что не надо ломать себе голову, где взять деньги, когда ОМО надоест меня содержать.

После курсов я пошел на перекресток, где мы договорились встретиться с этой женщиной. Сейчас, после свидания с ней, у меня совсем другое настроение, но утром после вчерашней ссоры мне вообще не хотелось никого видеть. Я уже почти решил не идти к ней, как вчера не пошел к учительнице. Но теперь я рад, что пошел.

На перекрестке некуда было спрятаться от солнца, а ждать пришлось долго. Мимо сновала толпа, перед светофором застревали стада машин, все было загазовано на этом перекрестке. Я стоял весь мокрый. Я уже думал, что она не придет, или я не понял, где надо ждать, и вдруг увидел, что из одной машины мне машут. Тут же я услышал, что они еще и сигналят.

Я не ожидал, что у нее машина, да еще такая красивая. Хорошо, что пошел на свидание. Было бы глупо, если бы пропустил такой случай. Женщина была довольна, что я успел их заметить, иначе ей пришлось бы делать круг и снова возвращаться за мной на тот перекресток. Она даже мне сказала: спасибо.

И мальчик повторил: спасибо. Но в машине было страшно жарко, еще хуже, чем на улице, крыша раскалена и никакого движения воздуха. Женщина спросила, не хочу ли я в Центральный парк, она знает место, где можно поставить машину, и мы погуляем. Конечно, и согласился. Мы вышли. Над головой высокое голубое небо, теплый ветерок, пахнет пряно под солнцем трава, и все вокруг ярко-зеленое. А скалы бурые. Но скоро женщина сказала, что им пора возвращаться. Но когда мы подходили к машине, женщина сама присела на скамейку. Зубчатые крыши небоскребов, окаймляющих парк, виднелись вдалеке и напоминали вершины скал. Вдруг женщина вздохнула и сказала, что она очень нерешительна. Я догадывался, она имеет в виду, что из-за характера не может перейти ко мне или что-то в этом роде. Потом, как я ни отказывался, потому что видел, с какими трудностями сопряжена езда по центральному району Манхэттена, где я жил, они настояли, чтобы я сел в машину, и привезли меня к самой гостинице. Хорошее настроение, что познакомился с ней. А то все эмигранты говорят, они себе уже кого-то нашли, а я один как зачумленный.

Жаль, что я не люблю ездить в машине, мог бы кататься, сколько хочу, она предлагала.

После курсов никуда не ходил. Я уже решил, в следующий раз, когда мы встретимся, предложу ей прочитать мои рассказы. Наверное, она удивится, что я пишу, И только я так подумал, она позвонила, ее зовут Нола, я забыл написать. Нола сказала, что завтра должна быть с сыном у врача, это недалеко от меня, и мы могли бы там встретиться.

He могу заснуть. Ужасная жара и гудят кондишены, выставленные в мой колодец. Звонили Вовы, Рита. Ган опять жаловался, его обворовывают, но я сказал, что должен идти вниз купить себе что-то на ужин, скоро закроют магазины, и он отстал. Опять нужно будет таскать от него машинку в гостиницу, он мне дает напрокат старую канцелярскую. Тяжелую, тяжелее ведра с водой.

Встретил Нолу. Поднес ей цветы, она была довольна, даже поцеловала меня в щеку. Но это почти ничего не значит, у американцев так принято, а она уже вполне американка. Во всяком случае, Вовам, которые изо всех сил стараются стать здесь своими, до нее далеко. Одета она совсем просто, белая полотняная блузка подпоясана какой-то лохматящейся веревкой. Но в серьгах и в кольце бриллиантики.

Мы ждали в приемной врача, вдруг Нола так мило сморщила лицо и сказала, она так не любит это «вы, вы», давайте лучше на «ты», это вас не обижает? А то как чужие! Мне понравилось, что она такая непосредственная. Но больше всех был доволен Леня. Я встретил его сияющий взгляд, он покраснел и тут же опустил глаза,

По-моему, он смотрит на меня с обожанием. Позавчера в парке я предложил поиграть с ним в футбол. У него глаза налились слезами, так он был благодарен. Он не совсем такой, как другие мальчики, но я еще не знаю причину. А вообще он способный, знает английский, Нола у него несколько раз отбирала американские журналы, которые ему еще рано читать. Боюсь, что я никогда не буду знать язык. Но Нола меня уверила, что все придет в свое время. У нее язык был не лучше моего, но она целый год занималась в колледже, там были очень высокие требования, когда я приеду к ней, она мне покажет свои конспекты, у нее их такая пачка, может быть, они мне пригодятся.

Не знаю, что меня больше обрадовало, возможность побывать у Нолы или в будущем овладеть английским. Если я буду у нее, то наверняка узнаю, есть у нее муж или нет.

Календарь взамен того, что утащила Рита, еще не купил. Не знаю, как спросить. Мы снова встретились с Нолой. Ходили по магазинам, она купила сумочку. После этого повела меня в кафе. Нам нацедили кофе, подали по бутерброду и мы стали говорить о всяких пустяках, например, нравится ли мне это кафе, и как трудно переносить нью-йоркский влажный климат, особенно когда так печет солнце. В кафе было много людей и высокие неудобные сиденья возле стойки. Я чувствовал себя как на насесте, но, конечно, сказал, что нравится. Она согласилась, приятная обстановка и совсем не дорого, всегда можно зайти. Тогда я сказал, что в маленьких магазинах на Пятой авеню, где она купила сумочку, намного дороже, чем в больших, я там был, могу показать. А сумочку еще не поздно вернуть и получить деньги обратно. Она с довольной улыбкой перебила меня. Там, где все, она никогда не покупает, предпочитает, где дороже. А веревочный костюм, у меня вырвалось. Я видел, что доставил ей большое удовольствие. Ну, ты сказал! Это огромные деньги, она объяснила, я сама не знаю, как я решилась. Веревочный костюм! Роберт мне до сих пор не может простить.

Я сразу почувствовал себя одиноко, потому что понял, мы с ней разные люди, раз у нее такие интересы. Мне стало все равно, обидится она или даже уйдет, и я спросил напрямик, пойдет она ко мне в гости в гостиницу, Она срезу ответила, да. Но не сейчас, потому что она оставила Леню одного дома и волнуется, он может забыть покушать. В следующий раз я оставлю его в приемной врача, и мы пойдем к тебе.