Дневник простака. Случай в гостинице на 44-й улице: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После этого полицейский сразу сбросил с себя всю официальность, как будто деловая часть беседы была закончена, и стал расспрашивать, как я жил в России, чем занимался и вообще, что это за страна, откуда я приехал. Нравится ли мне в Америке? Слово «Россия», видно, напомнило старичку молодость, он забыл о своих обязанностях переводчика и ударился воспоминания, закрыв глаза от удовольствия и жмуря лицо в улыбке, как будто жарился под солнцем. Вдруг полицейский попросил объяснить, что значит «ловчила», очень смешно произнося это слово, и почему мне нравятся такие люди. Я возразил, не нравятся. О, он откликнулся с облегчением. Я объяснил, ловчила тот, кто берет у общества больше, чем дает, и даже, чем ему самому нужно. А кто-то остается ни с чем. Например, у Вов в Союзе было две кооперативных квартиры, машина и гараж. А у меня одна комната в коммуналке.

Старичок перевел, и тут же осуждающе обратился ко мне, какое же это преступление, две квартиры и гараж, вы можете здесь иметь, сколько хотите, никто вам слова не скажет. Просто там такая страна, что обычные вещи это преступление. Я ответил, дело совсем в другом, если не ограничить приобретательские инстинкты, то мы высосем из планеты все соки. Зачем, я спросил, каждому иметь столько одежды, что даже некуда ее вешать, не только носить. Или чтобы переместить одного человека, а он сколько весит, ну, семьдесят кило, гонять по городу тонну металла, машину, сжигая бензин. А нефти уже совсем мало осталось на планете. Когда-нибудь хватятся, что из нее можно делать лекарство, а нефти уже ни капельки не осталось, всю сожгли на переезды. Так что же, рассмеялся старичок, лошади лучше? Конечно, лучше, я сказал, если одна на человека, а если больше, так то же самое, даже Толстой в «Анне Карениной» осуждал.

Полицейский терпеливо слушал наш спор, хотя ни слова не понимал, потом задал вопрос, в чем я завидовал Вове. Я думаю, это была не зависть, разве я чувствовал бы себя счастливее, если бы один день обедал в одной квартире, а другой в другой? Вот ванна это приятно, у меня в коммуналке не было. И всегда от тебя пахнет эссенцией. Зато здесь, какой у меня ни плохой номер, каждую минуту могу купаться. Они недоверчиво слушали мое объяснение, из ваших первоначальных ответов можно было составить впечатление, что завидовали, объяснил старичок. Но это ваше право, поспешил он сказать, вы можете не отвечать на этот вопрос, можете вообще игнорировать вопросы, никто вас не может заставить. До большевистской революции в России было то же самое, существовало так называемое, он произнес какое-то латинское слово, это значит, никто не может навязать подозреваемому манеру поведения. Старичок назвал русскую фамилию и сказал, что я, наверное, знаком с трудами этого замечательного юриста, его принципы вошли в русское судопроизводство.

Он долго, медленно и с видимым удовольствием вспоминал старину, термины и фамилии. В моем колодце стало уже серо, ночь прошла, и я почувствовал, что устал. Но полицейский, чьи глаза были красны, и не думал останавливать старичка, лишь время от времени что-то подчеркивал в своем блокноте. Может быть, он убивал время до конца смены, чтобы от меня больше никуда не ходить, а прямо отправиться домой спать. Вдруг старичок пришел в себя и обратился ко мне: но сегодня у вас делаются ужасные вещи, вы читали Солженицына? Я ответил, это было, но сейчас не так. Старичка, видимо, взволновал мой ответ, он озабоченно перевел его полицейскому, после чего мягко, но увещевающе обратился ко мне, нет, нет, так, можете не сомневаться, там все осталось, как было. И грустно замолчал.

В моем колодце стало почти бело, значит, день сегодня сухой и холодный. Я видел, что никому больше не хочется разговаривать. Полицейский с удовольствием вылез из-за стола и поправил за собой накидку на кровати, старичок тоже поднялся и старичок перевел полицейского: мы вам благодарны, вы нам очень помогли, если возникнет необходимость выяснить какие-либо проблемы, могли бы мы к вам прийти еще раз? Я, конечно, согласился. Затем полицейский попросил разрешения помыть руки и пошел в туалет. После него с такой же просьбой ко мне обратился старичок. Когда они уходили, я спросил, что мог бы означать красный свет, который жгут в номере напротив круглые сутки, вот он и сейчас горит. Полицейский снисходительно ответил, что я должен спросить об этом у хозяина гостиницы. Старичок от себя добавил, еще лучше об этом спросить у кого-нибудь из персонала, хозяин может быть занят серьезным делом. Он собирался еще что-то объяснять, но я хотел, чтоб они поскорее ушли, и потому перебил его, сказав, что, как я слышал, в Америке каждый может делать, что хочет, только чтоб старичок больше не затруднял себя объяснением. Он закивал головой: да, да, вы можете не волноваться, просто насельникам так нравится. Полицейский протянул мне руку, и мы попрощались. Его ладонь была большая, теплая, вообще он производил приятное впечатление. Мы уже пожали друг другу руки, но старичок все не уходил, и полицейский тоже остановился. Я помню, был такой русский обычай, с просветленным лицом обратился ко мне старичок, через порог не пожимать руки, теперь его уже нет? Я ответил, что есть, но я забыл. Старичок был очень доволен, что я ошибся. Видите, сказал он, подняв палец, а я помню! И они ушли.

Вот и весь допрос. Кажется, все существенное я записал, если что-то пропустил, допишу потом. Сейчас пойду куплю газету, узнаю, что произошло с Вовой.

Я спустился вниз. За стеклом администратора стоял мой враг. Он крикнул мне: «Эй, мистэ!..» — и поманил пальцем. Я не должен был идти к нему, если ему нужно, пусть сам подойдет, но я не подумал и подошел. Он мне стал что-то говорить, но я скорее по выражению его лица и тону понял, он говорит, что я должен освободить номер. Я пытался ему объяснить, что ОМО будет платить. Но он даже не хотел меня слушать, просто настаивал, чтоб я выбрался. Я улыбнулся, чтобы позлить его, и молча открыл дверь на улицу.

Сухой день, почти зима. Настроение у меня хорошее, гораздо лучше, чем было. Я купил американскую газету, картофельные пирожки и флягу пива и вернулся в гостиницу.

В вестибюле гостиницы я раскупорил пиво, содрав колпачок ударом о ребро автомата-телефона. Затем уселся в кресло на самом видном месте, как раз напротив моего врага дежурного и демонстративно развернул газету. Хотел показать дежурному, я тоже такой же, как другие жильцы. Сколько я видел, они сидели здесь и кушали, читали газеты. А кто даже громко включал транзистор. Один я соблюдал ненужную деликатность, был тише воды, ниже травы. Но теперь все.

У меня с собой не было словаря, но в газете на фото и так все ясно, носилки, на которых кто-то лежит, наверное, Вова, полицейские и Люся. В заметке моей фамилии не было, и вообще заметка была небольшая, значит, вовин случай считался обычным. Я прочитал, что его убили ножом. Отложил газету и потушил лампу. Так я сидел долго, и мой враг на меня не обращал внимания.

Вдруг в вестибюль зашли с улицы Люся и ее родственники. Когда Люся меня увидела, лицо ее выразило удивление, она даже улыбнулась, но тут же отпрянула от меня и поспешила к своим родственникам. Те, как один, обернулись и посмотрели на меня. Мне стало неприятно, как будто я был виноват в том, что произошло. Эти черные могли со мной проделать то же, что с Вовой, и никого из вовиных родственников это бы не тронуло. Я уверен. Я машинально ел пирожок. Пустая фляжка от пива красовалась передо мной, но было уже поздно ее куда-то прятать. А мой враг администратор стоял за своим пуленепробиваемым стеклом чуть не навытяжку, когда они проходили.

Но когда вовины родственники скрылись в лифте, администратор вдруг опять крикнул мне: «Эй, мистэ!..» — и протянул в окошко телефонную трубку из коммутатора. Это был Леня. Я совсем забыл за эти дни о нем и Ноле и спросил, какой Леня. Леня очень удивился и сказал, что они с мамой ждут меня на углу возле гостиницы, могу ли я выйти к ним? Но на углу я их не нашел и пошел по улице дальше. Меня догнал Леня и сказал, что мама ждет в машине. Нола удивилась, что я стал такой рассеянный, прошел мимо самой машины, она гудит, а я ноль внимания. А вообще они здесь уже давно, Леня каждую минуту бегал звонить в автомат, а ему говорили, что тебя нет. Я сидел внизу под самым носом дежурного. Ясно, это он мне отомстил за то, что я расположился против него с пивом и пирожками.

Нола участливо сказала, она прочитала газеты и помчалась меня увидеть. Там написано, что вы знаете, кто убил, правда, спросил Леня. Какой он был? Расскажите! Нола велела сыну не задавать глупых вопросов и утешающе погладила меня по руке. В машине было тепло, уютно шелестела музыка. Мне пришла в голову смешная мысль. Хочешь зайти ко мне, я спросил Нолу. Она со значением показала глазами на Леню и опять утешающе погладила меня по руке. Подожди еще, это от нас не уйдет. Леня вдруг сказал, что мама вчера снова ссорилась с Робертом из-за него. Нола с одобрением слушала сына. Сама себя ругаю за свою нерешительность, сказала мне негромко. Я улыбнулся потому, что это были те самые слова, которые я услышал от нее в Центральном парке.

Вдруг она решилась: «Ты помнишь, я просила тебя напечатать фото… Они у тебя?» Она велела Лене позвонить Роберту по телефону, что они были у врача и сейчас едут домой, чтоб он не беспокоился. Когда Леня вышел из машины, она поцеловала меня и попросила, чтоб я ее тоже поцеловал. Я поцеловал. Она сказала, что я не должен сердиться, но если эти фото обнаружат у меня, мне придется сказать, кто это, и тогда Роберт будет иметь все основания выгнать ее с Леней не улицу. Придешь ко мне, я сказал, все равно мне нужно уходить из гостиницы, и я сниму комнату. Она опять поцеловала меня и сказала, что это глупо — дать Роберту законную причину ничего не заплатить за развод. С какой стати мы должны ему дарить эти деньги! Конечно, она умышленно сказала «мы» вместо «я», и я сразу по ее тону почувствовал, что это неискренне. Мне так обидно стало, что она ко мне так относится и врет, и я улыбнулся ей прямо в лицо. Ничего нельзя сделать, я вложил пленку в конверт, написал свой обратный адрес и отправил. Еще вложил туда денежный ордер на пять долларов. Вдруг я увидел, что по щекам ее побежали слезы. Мне стало ее жаль и я сказал, что с конвертом это чистая правда, как только получу, я отдам. Зачем они мне? Но она не переставала плакать. Все равно, мол, уже поздно, теперь все попадет им, в газетах пишут так, как будто тебя подозревают. Мне казалось, я проваливаюсь в яму, в животе стало пусто, так я испугался. Я показал ей газету, там ничего этого нет. Оказалось, у меня утренняя газета, а они с Леней купили вечерние.

В их газете была моя фамилия и что я сказал полицейскому о черном, как он одет. И что Люся сказала обо мне, у меня была ссора с Вовой накануне. Мы условились, как только придут фото, я позвоню Лене, будто я его товарищ. Тогда она заберет. Конечно, Нола понимала, если полиция захочет, она все равно узнает, но я ее уверил, если они спросят, что за фото, я ни за что не скажу, пусть хоть меня режут, у нее немного исправилось настроение, Я предложил, чтоб они высадили меня из машины подальше от гостиницы, где-нибудь у парка, чтобы нас вместе не увидели, раз она боится, но Нола храбро ответила: «Ой, какие глупости! С какой стати ты будешь возвращаться в такую даль?» И выпустила меня на улицу. Даже помахала рукой вслед.

Опять ложусь поздно, гулял у небоскребов, а весь день провел с ними. Они пришли утром, сначала позвонили по телефону, я кушал в то время. Тут же помыл кастрюлю, и они появились. Старичок показал мне варант, разрешение прокурора на расследование. Но все равно, если я не желаю отвечать на вопросы, то имею право. А если бы я был настоящий преступник и отказался бы отвечать на вопросы, я спросил, что тогда? Он ответил, что сначала никто не считает себя виновным, пока ему не покажут, что он сотворил. Потому отвечу я или нет, не так уж важно. Просто в таких случаях выгоднее говорить правду, это учитывает судья.

Они опять сели на кровать, хотя полицейский пожаловался, жаль, нет спинки, устаешь сидеть. Старичок предложил попросить кого-нибудь принести стулья, но на стулья в комнате не хватило бы места, и старичок извинился передо мной, наверное потому, что у меня такой маленький номер. Детектив вынул из папки фотокопию моих замечаний к вовиной лекции и спросил, я ли это писал и кому давал. Я ответил, что оставил одному профессору, а профессор снял копию и отдал Вове. Они спросили, откуда я знаю об этом. Я ответил, Вова мне сам сказал по телефону. Они недоуменно посмотрели друг на друга, полицейский заглянул в папку и одобрительно кивнул мне, убедился, слава Богу! Старичок был настроен не так доброжелательно, как накануне, я сужу по его тону, он все допытывался, зачем я написал, что не согласен с Вовами. А почему я должен был молчать, если они говорили неправду, я спрашивал. Но он стоял на своем: но почему вам на следующий же день нужно было явиться в колледж с такими дискредитирующими утверждениями? Вы могли прочитать собственную лекцию и изложить свои взгляды. Наконец, кто вам мешал об этом же написать статью в газету или журнал, если она интересна, ее бы напечатали. До сих пор не могу его понять, не все ли равно, лекция или эта шпаргалка, которую я набросал на диване в колледже. И кто мне даст читать лекцию? Я даже не знаю, с какого конца к ней подступиться, никогда не пробовал. Но я сказал лишь, что все для меня невозможно, я не знал языка. Но и к этому старичок отнесся с недоверием, как мол, так, у нас в Ковенской гимназии, кроме английского, приходилось зубрить еще и мертвые языки, латынь и греческий, а я до сих пор отлично помню английский, вы, кажется, не будете этого отрицать. Ведь вы уже полвека живете в стране английского языка, я возмутился.

Он подумал и сказал с гордостью: пятьдесят восемь лет я здесь живу, пошел пятьдесят девятый. Но зато вы можете учить по телевизору, а мы в Ковенской гимназии были лишены этого прекрасного средства. Ну и что, я сказал, только стреляют, гоняются друг за другом в машинах, и реклама. А что из нее узнаешь? Что соус «Ризоли» самый лучший в мире?

Детектив, который во время нашей перепалки что-то черкал в своей папке, при слове «Ризоли» вопросительно взглянул на переводчика. Но старичок не сразу успокоился, вы ошибаетесь, здесь чудесные передачи, мы с женой смотрим с большим удовольствием. После этого по лицу его разлилась довольная улыбка, он опять зажмурил глаза, и сказал, что соус «Ризоли» действительно не так уж плох, и он мне желает, чтобы я поскорее в этом убедился.

Детектив спросил, помню ли я, как поднялся к Вове. Я ответил, помню. По лестнице или в лифте? Услышав ответ, он спросил, почему я избегаю лифта. Я ответил, что приятно ходить по лестнице, если целый день сидишь сиднем сначала на курсах, а потом дома. И в лифте жарко, а сбросить рубашку нельзя, всегда кто-то рядом. Но в тот день вы были в колледже, правда, а обратно возвращались пешком. А это немалое расстояние. Сколько времени вы шли? Мне стало смешно, он пытается доказать, я в тот день устал и потому должен был по всем правилам воспользоваться лифтом. Видно, решил, это так важно, что уже успел расспросить служащих гостиницы и узнать, что я в тот день пришел насквозь мокрый, значит, долго ходил. Я мог бы сказать, что поднялся пешком, потому что пошел к Вове, как меня застал звонок, в комнатных туфлях и старых брюках, которые я ношу дома вместо пижамы, а в лифте люди с улицы, смотрели бы на меня, как на какого-то оборванца. Зачем давать еще один повод для насмешки? Но вовремя вспомнил, я только что объяснил, что люблю ходить по лестницам, добавишь еще одну причину, они решат, я путаюсь. И я молчал. Еще вопрос был, почему я лежал в постели одетый, когда они пришли вчера ночью, я что, ждал их? Мне не хотелось говорить правду, но я ничего не мог придумать и ответил, что ждал. Почему, тут же перевел старичок, разве вы знали, что случилось с вашим приятелем? Не знал, но предполагал что-то в этом роде. Но почему, он чуть не воскликнул. Я долго думал, но опять ничего не мог придумать и не ответил. Детектив спросил, верное ли у них вчера создалось впечатление, что я был рад, когда они пришли. Я сказал, мне очень хотелось доказать, что Вовы не ученые, а ловчилы. Старичок так возмутился, что бросил на стол ручку и поднял ладони к потолку. Неужели в такую минуту вы могли предаваться этим тщеславным побуждениям! Я сказал, что сейчас уже ничего не изменишь, что было, то было. Ну, скажите, задал я вопрос старичку, неужели истина значит меньше, чем несчастный случай? И древнегреческая олигархия родила демократию? Я задал ему еще несколько таких вопросов, и ни на один не получил ответ, так старичок был ошарашен. Мне хотелось ему отомстить, и я напоследок спросил, а что, в Ковенской гимназии Древнюю Грецию не проходили?

Только успел записать этот вопрос, мне позвонили. Это был Ган. Ну, зачем мне был в такую минуту этот вздорный старик! Но он сказал, что стоит в вестибюле, не разрешу ли я ему подняться. И я прервал запись на половине и спрятал тетрадь.

Ган драматическим жестом бросил на стол «Новую Речь» и сказал: «Видите, я к вам не побоялся прийти. Может быть, вы за это хоть предложите мне сесть?» Я спросил, почему меня нужно бояться и развернул газету. Там на всю первую страницу чернел заголовок, советчики орудуют в Нью-Йорке.

Пока Ган возмущался, газета вышла утром, а я до сих пор ничего не знаю, я успел прочитать, что советчики, совершив преступление, унесли с собой из гостиницы научный труд Вов, который с большим риском был ими вывезен из Союза и привлек к себе внимание здесь. В течение последних дней неизвестные лица обращались к Вовам с угрозами на улице и по телефону, требуя, чтобы рукопись не была опубликована. Но Вовы, мол, стойко держались. Этим они себя приговорили. А за несколько часов до совершения преступления была предпринята попытка дискредитировать ценность труда Вов, как бы подготавливая американскую общественность к мысли, что исчезновение такого труда и даже его авторов не такая уж большая потеря.

Я сразу понял, что они намекают на мою записку профессору. Я спросил Гана, могут ли здесь посадить невиновного. Он ответил, что в Америке вместе с невиновными на свободе разгуливает слишком много виноватых и как ни в чем не бывало продолжают заниматься своим грязным делом, его рабочий, например. Тогда я ему показал черновик моей записки и сказал, что это я критиковал Вов. Это его так обрадовало, что он велел мне одеться. Мы должны сию минуту спуститься в ресторан и посидеть там. Конечно, я за вас заплачу.

Я сначала отказался, а потом вспомнил, он мне должен за то, что я следил за его рабочим и за очки, и согласился. Лучше бы он мне дал эти деньги, как раз теперь они бы мне пригодились, но сказать ему об этом я не решился, потому что обратил внимание, какое на нем потертое пальто.

Когда мы проходили через вестибюль, мой враг дежурный что-то сказал Гану. Тот посмотрел на меня с улыбкой. Он говорит, что на вас слетаются, как на знаменитость. Когда я спросил Гана, имеет ли администрация право не звать меня к телефону, он сказал неопределенно, что это их бизнес. Я думаю, он так ответил, потому что, несмотря на потертое пальто, сам капиталист. У него было хорошее настроение. Он как бы расцвел, так ему понравилось, что я попал с этими Вовами в такую историю.

Когда мы вошли в почти пустой ресторан, я сразу увидел Риту. Она меня тоже увидела и обрадованно помахала мне. Но я уверен, если бы она была одна, то тут же позвала бы меня за свой столик. Но с ней был какой-то американец. Ган заинтересовался, кто она. Красивая девушка. Это ваша знакомая? Даже глаза стали масляные.

Он рассказал мне интересную историю. Когда владелица пляжа эмигрировала в Америку, она первое время приходила в ресторан со своим хлебом, думала, здесь, как в голодной Москве. Я понял, он за нее не платил.

Ган удивился, почему я до сих пор не могу ничего напечатать. А вы не графоман? Было бы интересно прочитать какой-нибудь ваш рассказ. Я вызвался принести даже сейчас, если он подождет, я мигом. Так мне хотелось, чтоб хоть кто-то прочитал. Я пошел за рассказом, и тут Рита не выдержала:

— Алик, ты уже уходишь? Я хотела поговорить с тобой. Ты еще в той гостинице?