Дневник простака. Случай в гостинице на 44-й улице: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вернулся к себе поздно, но ложиться не хотелось, потому что я весь вечер провалялся на ритиной кровати, единственное ее кресло было завалено ворохом одежды. Рита так туго затягивает волосы на затылке, что кажется, будто она совсем без волос. А лицо у нее такое: круглые-круглые светлые глаза и плоский длинный нос. Такое лицо я видел на картине Иванова «Явление Христа народу». Только оно принадлежало мужчине. Лицо бритого раба.

Это, может быть, не так важно, но я запишу. Как я опять ходил по городу. Вышел утром, а вернулся в темноте. Масса чернокожих, оливковых, коричневых, разные типы лиц, пестрые одежды. И музыка из открытых дверей лавок, да и многие носят с собой транзисторы. Ритмы без мелодии, чужие. Ужасно тоскливо. И так жарко.

Вечером пришла Рита со своими гостями. Они вперебивку стали объяснить, что у Риты барахлит телевизор, а кино очень интересное, с известным итальянским актером, можно, мы у вас досмотрим? И вот целый вечер они обкуривали меня. Кино обыкновенное, детектив, и тянулось бесконечно, потому что каждые несколько минут реклама. Я хотел выйти на улицу или по крайней мере принять душ, я не успел, я только приволокся с улицы, они постучали. Но это выглядело бы не совсем вежливо, не говоря уже о том, что в телефонной тумбочке лежали мои рассказы и эти записи, а они вполне могли заглянуть туда, как Рита в портфель.

Один из ее гостей каждый раз бегал на улицу бросать деньги в счетчик, у которого они оставили машину, они кричали ему вслед: «Купи сигареты!» Если учесть, что платить в счетчик надо каждые полчаса, можно представить, какую уйму сигарет они выкурили. Окурки они выбрасывали в окно, пустые пачки туда же. Меня это возмущало, но не делать же замечание гостям, и я терпел. Когда они, наконец, уехали ужинать в какой-то ресторан, я принялся убирать комнату, прежде всего постель, на которой они чуть ли не топтались, у меня, как и у Риты, тоже одно кресло, и отовсюду сдувал пепел.

С одним из гостей мы разговорились, оказалось, он мой земляк, и работал даже зав. столовой напротив моего издательства, а мы всегда туда ходили в обеденный перерыв. Я обрадовался, спросил, скучает ли он, и признался, что немного скучаю. Но он вдруг дернул за рукав другого гостя и показал ему на меня пальцем: «Ты слышишь, он скучает!» Что вы там оставили, этот другой рассмеялся, повестку к следователю? А за что мне было повестку, я спросил. Обязательно надо за что, он удивился, а если у вас в подсобке столовой обнаружат излишек двести килограмм сливочного масла, которое вы недовложили в блюда, так вы думаете, они забудут вам прислать повестку? Не о чем жалеть! Но я сказал, что не жалею даже о масле, которое он вытащил из моего супа. Все рассмеялись, и он тоже, это его совсем не обидело, все кричали и размахивали руками, иначе они разговаривать не могут. Настоящий базар. А кино они почти не смотрели.

Ночью меня разбудил звонок, но когда я снял трубку, никто не ответил. Стало обидно. Наверное, это Рита вернулась.

Или дежурный у коммутатора гостиницы ошибочно соединил мой номер.

Бой в лифте, рыжий, конопатый, с головой огурцом, настоящий диккенсовский уродец. Я недавно увидел ключ в его руке и спросил: «Кэй?» Это его очень развеселило. С тех пор он, когда возит меня (мой этаж с улицы третий, а дно колодца почему-то под самым окном. Наверное то, что я принял за дно колодца, на самом деле крыша какого-нибудь строения, стоящего на настоящем дне), непременно скажет: «Кэй?..» Видно, этот случай внес приятное разнообразие в его работу. Надо: «Ки».

В нашей школе каникулы. Что хочешь, то и делай. Учу английский в Центральном парке, в комнате невозможно, жара страшная и еще эта электрическая лампочка плавится в номере напротив, почему они ее не тушат даже днем? Когда видишь раскаленную лампочку, становится еще жарче.

Сегодня решил позвонить редактору «Новой Речи». «Дорогой мой, — сказал редактор, — ваши рассказы здесь никто не напечатает, напрасно возили в Америку. Вот я недавно прочитал повесть, написал, как вы, новый эмигрант. Было приятно читать». Редактор еще что-то говорил, после чего я спросил, могу я забрать рассказы? Да, приходите, здесь редактор стал отвечать кому-то, в трубке было плохо слышно. Потом он вспомнил обо мне: мы работаем до пяти, можете прийти.

Я вышел на улицу с головной болью, но жаркое солнце показалось приятным, должно быть, меня морозило. Свою большую папку «Дело», которую я купил перед эмиграцией, чтобы повезти в ней рассказы, я увидел на самом краю засыпанного бумагами редакторского стола, редактор ее отодвинул, чтобы на мешала работать. Редактор тут же протянул мне папку, наверное, хотел, чтоб я поскорее ушел.

Но я вдруг почувствовал себя обиженным, и мне захотелось ему отомстить. Я сказал, как он может знать, что верно в моих рассказах, а что нет, ведь он бежал из страны полвека назад, все забыл. Неожиданно редактор развеселился. А вы знаете, незадолго до вашего прихода на этом же стуле сидел другой новый эмигрант и удивлялся, как я прекрасно информирован о том, что творится в коммунистической России. Он мне предложил свою повесть, мы ее будем печатать, юноша полюбил женщину, она легкомысленна, ветрена, он всюду за ней ездит, поселяется рядом. А прописка, я спросил. А работа? Или этот юноша пенсионер? Но редактор пропустил мимо ушей мое замечание и снова вернулся к приятному для него воспоминанию о беседе с автором сентиментальной повести.

После этого он неожиданно обратился ко мне: «Дорогой мой, извините меня, я сейчас занят».

Теперь, после посещения редакции, отказ меня уже не так огорчал, и я медленно шел куда-то, разглядывая все, что встречалось по пути. Дома были из красного нештукатуреного кирпича, а двери, оконные рамы, вывески, даже ограждавшие подвалы перила были выкрашены черной краской. Когда я вышел на более нарядные улицы, я заметил, что и здесь черный и красный цвета встречаются чаще других. Ночью мне стало ясно, что эти краски и мокрая от пота подушка и есть Нью-Йорк.

Когда я проснулся, шел дождь, и я обрадовался. Улицы стали одинаковыми и серыми, как у нас в дождь. И ощущение влаги тоже было приятно по этой причине. Но у меня не было зонтика, и рубашка моя скоро промокла. Все равно мне было хорошо.

Потом я поругался с одним продавцом. Когда я рассчитывался с ним за бананы, он, спросив, откуда я, сказал, что Россия это вот что, и плюнул. Не знаю, почему это меня обидело, раз я оттуда эмигрировал. Но я обругал его и тоже плюнул. Тогда он положил записную книжку и карандаш, которые держал в руках, и замахнулся. Я так удивился, что не двинулся с места, Но он только произнес какие-то слова, и я ушел. Съев на улице свои бананы, я продолжал прогулку под дождем, а когда вернулся в гостиницу, толстый дежурный протянул мне талончик телефонного вызова. На талончике стояли фамилия хозяина пишущих машинок и его телефон. Я тут же позвонил ему. Он недовольным тоном ответил, что занят. Зачем тогда было оставлять свой телефон?

Ночью, правда, он мне сам позвонил. Начал жаловаться, он самый несчастный человек. Но когда я спросил, почему, он неожиданно рассердился. Как, вы до сих пор ничего не поняли, я вам тысячу раз говорил, что мечтаю отдать свое дело кому угодно, даже даром, лишь бы освободиться от обузы, которая сушит мои мозги уже столько лет! Мне было интересно узнать живого капиталиста, как он мыслит, и я слушал, пока ему не надоело жаловаться. Наверное, из благодарности, что я помог ему облегчить душу, он предложил, не хочу ли я пойти с ним когда-нибудь в ресторан, это недалеко от моей гостиницы, туда обычно ходят писатели, артисты, вообще всякие знаменитости. Стоит не так уж дешево, но я, конечно, заплачу за вас. Я согласился, но из приличия предупредил, что заплачу за себя сам. Он лишь улыбнулся, я почувствовал по его тону. А машинку вы еще не купили, был его последний вопрос. Наверное, ради этого он и позвонил, Я ему в первый раз сказал, когда соберу деньги, куплю машинку, а пока буду у него брать напрокат. Чтоб не купил у кого-то другого.

Никто мне не звонит, ни с кем не вижусь. Иногда в парке подхожу к кому-нибудь, показываю в своем «Элементарном чтении» слово и прошу объяснить. Мне всегда охотно объясняют. Приятно, что американцы доброжелательны. А вчера, когда я возвращался из парка по Бродвею, ко мне подошел черный и попросил денег. От него пахло спиртом, и я ему не дал. Но я не мог уйти, потому что он упрямо стоял передо мной, загородив дорогу. В конце концов он стал сердито произносить какие-то слова и, взяв меня за рукав, приблизил свое лицо ко мне почти вплотную. Тогда я отдал ему доллар, который взял с собой, чтобы купить хлеб. Не знал, что они такие нахальные. У нас писали, над ними издеваются. Не похоже.

Вернувшись к себе, я позвонил Рите, чтобы одолжить у нее что-нибудь на ужин. Но ее не было дома. Так и лег спать голодный.

Сегодня воскресенье. Я хотел пойти в парк заниматься и посмотреть зверинец, вход бесплатный, но неожиданно позвонила Рита. Она сказала, что была у знакомых, но поссорилась с ними и потому так рано вернулась. Если хочешь, пойдем погуляем, а то скучно. Когда мы шли через вестибюль, ее подозвал дежурный и протянул через стойку телефонную трубку. У нее сразу исправилось настроение, она стала смеяться и говорить по телефону. Один раз она оторвалась от трубки, чтобы сказать мне: «Алик, если ты спешишь куда-то, так иди, потому что звонит один хороший друг моего мужа, он сейчас приедет». Я поднялся к себе и пообедал колбасой, которую Рита мне подарила, сказала, она не может ее есть, очень твердая.

Вечером смотрел с улицы на открытый ресторан в Рокфеллер-Центре. Он расположен внизу, за оградой. И провел там много времени. Играла музыка. В ресторане было полно людей и горели разноцветные фонарики. Должно быть, там было еще жарче, чем на улице. Официанты в красных куртках разносили по столикам очень большие стэйки. Каждый занимал целое блюдо, оставалось только немного места для салата.

Две старушки с белыми красиво причесанными головами принялись за свои стэйки, едва официант поставил перед ними блюда. Меня после ритиной колбасы мучила жажда, не хотелось смотреть, как едят даже такую красиво приготовленную пищу, и я уселся неподалеку на скамейку. Когда я снова подошел к ограде, то увидел тех же старушек и остатки еды на их блюдах. Старушки курили и, видимо, никуда не собирались уходить, хотя за их стульями и в проходах многие ждали, когда освободится место. Наконец к ним подошел официант и убрал посуду. Только после этого они поднялись и ушли. Я тоже пошел домой и по дороге увидел, как одна из старушек подозвала такси и уехала. Тут начался дождь. Я укрылся у витрины, над которой был навес. Там прятались от дождя еще несколько человек, а на выступе витрины нищий разложил свои пакеты с едой и ел, не обращая на нас никакого внимания. А как поступил бы этот нищий, если бы кто-нибудь принялся кричать на него, как сатирик на меня в приемной? Скорее всего, швырнул бы в него бутылку в пакетике, из которой тянул какое-то питье. Очень возможно, еще запустил бы вдогонку свою грязную торбу, которую он носил на шлее через плечо, как противогаз. И правильно бы сделал.

Неожиданно я услышал за собой русскую речь и увидел мужчину в безрукавке и женщину. Я сразу понял, что это эмигранты, а не туристы из Союза, какие-то эмигранты всегда растерянные. Наверное, я тоже. Мужчина попросил у меня спички и сказал, что встречал меня в гостинице, давно я в Америке? Они сказали, что они тоже недавно. Тут же позвали меня к себе, женщина налила вино, а мужчина поставил кассету Высоцкого. Было очень жарко, и кондишен так шумел, что приходилось повышать голос. Женщина же просто кричала, и он тоже. И я заметил, что когда она вступает в разговор, он тут же замолкает, а когда я, то нет. Но меня это ничуть не обижало, они были культурные люди, и мне было с ними интересно. А с Ритой мне не о чем разговаривать, она недостаточно образована. А других я не знал. Правда, я пытался подружиться с парнем в кепочке, с которым познакомился в ОМО, но, когда я позвонил ему, мне ответили по-английски. Тогда я вспомнил, что этот парень замялся, услышав мою просьбу дать телефон. Очевидно, он мне записал первые пришедшие в голову цифры. Конечно, было неприятно, что он мною пренебрег, но я подумал, это к лучшему, раз он такой, мы бы все равно с ним не подружились. Поэтому не удивительно, что мне не хотелось уходить от новых знакомых.

Мужчина был весел, рассказывал анекдоты, пел частушки. Он сказал, чтоб я называл его просто по имени, Вова. Мне было неудобно, он такой упитанный, с животом, грузный. И заметна седина. Бросьте вы эти их предрассудки, он стал убеждать, по отчеству. Они нарочно так называют, чтоб видно было, кто еврей. Привыкайте к свободе!

А ее звали Люся. Она была намного моложе его. На шее крестик. Но видно, что еврейка. Худая. Я подумал, может быть, дочь. Но потом понял, нет, жена.

Когда я уходил, она спросила, москвич ли я. Когда я назвал, из какого я областного центра, видно было, что они разочаровались. Но Люся тут же сказала, ничего, все равно можете приходить к нам запросто.

А утром она даже сама позвонила, чтоб я поднялся к ним. Вова скоро вернется, он за сигаретами и всякими вещами побежал, попьем чай и подумаем, как провести день, приходите. Я пришел в их номер и извинился, что не могу остаться, я должен сегодня принести свои рассказы американскому критику. Вова еще не вернулся. На столе стояли вчерашние бутылки и грязная посуда. Люся сказала, здесь нужна сенсация, иначе трудно кого-нибудь заинтересовать. Вдруг она переменила тон, а вы там печатались? Несмотря на то, что в комнате беспорядок, даже постель не убрана, Люся была одета нарядно, длинное платье, серьги, браслеты. Стала расспрашивать меня, как я с критиком познакомился, ведь у меня совсем нет имени. Я рассказал, получилось недоразумение, здесь есть один хозяин магазина пишущих машинок, старый эмигрант, я его ни о чем не просил, просто сказал, когда есть настроение, пишу рассказы обо всем, что вижу, но я не считаю себя писателем. Он меня даже не предупредил, позвонил в американскую газету этому критику, не знаю, что он ему сказал, может быть, что меня преследовали в Союзе за мое творчество, не согласитесь ли прочитать? Люся недоверчиво улыбалась. Наверное решила, я не хочу сказать правду, чтоб она тоже не познакомилась.

Недалеко от гостиницы стоят небоскребы. Фонтаны журчат, трава, прохладно. Я иногда сажусь на скамейку, не могу понять, каким ветром меня в Америку занесло. Но настроение хорошее, потому что эти небоскребы ни на что не похожи, они красивее всего, что я до сих пор видел.

Несколько дней ничего не записывал, а сейчас опять появилась настроение. Сначала, как я был у критика. Я называю его критиком, такая его роль со мной, но он журналист, кажется, известный, если судить, как меня встретили в газете. Предупредительно. Не сравнить с «Новой Речью».

Вернулся в гостиницу весь мокрый, так на улице жарко. Сидел в вестибюле. Здесь прохладнее и не так скучно, как в номере: кто входит, кто выходит, а за стеклянной дверью видна улица. И уютно. Ковры, мягкая мебель, тёмно-красные обитые дубом стены, и на них яркие электрические пятна бра. Можно утонуть в глубоком кресле, положив на колени толстую американскую газету, которую купил в напрасной надежде узнать, что делается в мире, и вообразить, что ты такой же, как те, кто снует по улице за дверью, живешь в этой стране испокон века и просто зашел в гостиницу повидать приятеля, с которым когда-то учился в одной школе. Но стоит увидеть непонятную вывеску на другой стороне улицы или вспомнить, что надо возвращаться в свой темный номер, и тот кто-то из милости за тебя оплачивает, и настроение меняется.