— Тогда возвращайся к своей работе в Министерстве. Тане Ли скажи, что видел старика, толстого, усталого, который любит выпить и ущипнуть смазливую девицу за зад.
— Боже, — прошептал Чьень.
— И пока ты будешь жить, не в силах остановиться, я буду тебя мучить. Я отберу у тебя, одно за другим, все, что у тебя есть, и все, что ты хочешь получить. А потом, когда ты будешь окончательно раздавлен и придет твой смертный час, я открою завесу тайны.
— Какой тайны?
— Воскреснут мертвые окрест. Я убиваю живое, я спасаю мертвое. И еще скажу тебе: есть вещи гораздо хуже, чем я. Но ты их не увидишь — к тому времени я тебя уже уничтожу. Теперь иди обратно на обед. И не задавай вопросов. Я делал так задолго до появления некоего Тун Чьеня, и буду так делать еще очень долго после него.
Он ударил, ударил в ЭТО изо всех сил.
И почувствовал страшную боль в голове.
Наступила темнота. Чьень почувствовал, что куда-то падает.
И снова темнота. Он подумал: «Я еще доберусь до тебя. Ты сам умрешь. Ты умрешь в мучениях. Будешь мучиться, как мучаемся мы, точно так же как мы. Я тебя распну. Клянусь Богом, я тебя распну на чем-нибудь высоком. И тебе будет очень больно. Как мне сейчас».
Чьень зажмурился.
Кто-то дернул его за плечо, резко, грубо. Он услышал голос Кимо Окубары:
— Напился как свинья. А ну, поднимайся! Шевелись!
Не открывая глаз, Чьень попросил:
— Вызовите такси.
— Такси уже ждет. Отправляйся домой. Какой позор! Устроить дебош на обеде у Великого Вождя.
С трудом поднявшись на ноги, он открыл глаза, осмотрел себя. «Наш Вождь — Единственный Истинный Бог. И враг, с которым мы сражаемся — тоже Бог. Они правы, он — это все, что есть. А я не понимал, что это значит. „Ты тоже Бог, — подумал он, глядя на офицера протокола. — Так что выхода нет, даже прыгать бесполезно. Это инстинкт сработал“, — решил он, весь дрожа.
— Смешивать алкоголь и наркотики, — презрительно процедил Окубара, — значит навсегда испортить карьеру. Мне это не раз приходилось видеть. Пошел вон.
Пошатываясь, Чьень побрел к громадным центральным дверям виллы Янцзы. Два лакея в костюмах средневековых рыцарей торжественно распахнули створки, качнув плюмажами на шлемах. Один из них сказал:
— Всего доброго, товарищ.
— Иди ты на… — огрызнулся Чьень и вышел в ночь.
Без четверти три ночи. Чьень, не в силах сомкнуть глаз, сидел у себя в гостиной, куря одну сигару за другой. В дверь постучали.
Открыв, он увидел Таню Ли в шинели, с посиневшим от холода лицом. В глазах застыл немой вопрос.
— Не смотри на меня так, — грубо сказал он. Сигара погасла, и он раскурил ее заново. — На меня и так сегодня пялились больше, чем достаточно.
— Вы видели, — сказала она.
Он кивнул.
Она села на подлокотник кресла и, помедлив, попросила:
— Расскажите, как это было.
— Уезжай отсюда как можно дальше. Очень, очень далеко, — сказал он. Потом вспомнил — нет такого далеко, чтобы спрятаться, скрыться. Кажется, что-то об этом было в стихотворении.
— Забудьте, что я сказал. — Он с трудом дошел до кухни и стал готовить кофе.
— Так… так плохо? — спросила Таня, войдя следом.