Подвиг: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— He имѣлъ такой чести.

— Значитъ изъ юнкеровъ, военщина … Ну, можетъ быть, слыхали и вы. Тогда … Землячества и сходки … Стаканы съ чаемъ и съ пивомъ. Стриженыя курсистки, теперь этимъ не удивишь никого, а тогда стриженая дѣвка была пугало … И пѣсни … Чего чего только не пѣли мы. И «Дубинушку», и «Солнце всходитъ и заходитъ», «Нагаечку», «Варшавянку» и про Байкалъ и этотъ самый «Интернацiоналъ», будь онъ трижды проклятъ, орали съ дикимъ восторгомъ. «Вставай проклятьемъ заклеймленный» … Въ облакахъ сквернаго табачнаго дыма, въ запахѣ пива и водки и это звучало прямо великолѣпно. И представьте ни мало не боялись дворниковъ, и «шпиковъ». Mope по колѣно … Устраивали сходки въ стѣнахъ самого университета. Университетъ автономенъ! Подъ прикрытiемъ ректоровъ, профессоровъ и декановъ разводили такую революцiю, что дальше идти некуда … И уже развѣ слишкомъ разоремся: — «долой самодержавiе», придетъ полицiя и мирно заберетъ всѣхъ въ манежъ для разборки … Ну вышлютъ кого въ мѣста не столь отдаленныя, такъ вѣдь за то — какiе герои! … Вотъ эти то студенты, наэлектризованные сходками, массовками, рѣчами и пѣснями шли на фабрики и вели рабочiя толпы на улицы … Такъ вотъ этого студента больше нѣтъ. Который былъ, того угробили. Вмѣсто него — Вуз'овецъ …

Нордековъ слушалъ и думалъ, что все это онъ зналъ и раньше изъ лекцiй Ястребова и Субботина, все это онъ читалъ и въ эмигрантскихъ газетахъ, но какъ то совсѣмъ это по иному звучало здѣсь, на набережной Невы, когда только что онъ своими глазами видалъ и говорилъ съ этимъ самымъ Вуз'овцемъ. Все было значительнѣе и грознѣе. Онъ волновался предстоящей ему задачей, онъ не зналъ, какъ ему къ ней приступить, онъ ожидалъ, что тотъ, кто долженъ посвятить его въ работу его ободритъ, а онъ, вонъ какiя рѣчи заговорилъ!

Незнакомецъ продолжалъ, понизивъ голосъ.

— Вотъ мы съ вами, по костюму и по всему, — ну пролетарiи, а, можетъ быть, просто лишенцы какiе нибудь, чтобы поговорить должны сидѣть на вольномъ воздухѣ, ибо въ домахъ стѣны слышатъ и стѣны доносятъ, а какъ же хотите, чтобы они то собрали такую массовку, такую сходку, какiя собирались при «проклятомъ Царизмѣ«подъ жесточайшимъ полицейскимъ гне-томъ? И мы говоримъ съ вами и боимся, боимся, боимся, а вдругъ какой нибудь проклятый ершъ въ Невѣ да слушаетъ наши заговорныя рѣчи и поплыветъ и донесетъ. Такъ какъ же вы хотите, чтобы совѣтскiй то Вуз'овецъ устроилъ собесѣдованiе, ну хоть съ вами? … Гдѣ? …

На совѣтской уплотненной квартирѣ, гдѣ сидятъ такiе «хамусъ вульгарисъ», при которыхъ ни о чемъ говорить кельзя? … Соберите теперешнихъ студентовъ, да никто и рта при нихъ не откроетъ, ибо никто не знаетъ, который изъ товарищей служитъ «сексотомъ» у Гепеу. Какъ бы настроите толпу пѣснями, когда мы и пѣсень то никакихъ не знаемъ? Не «Боже Царя храни» намъ пѣть? … Надо еще эти то свои героическiя, душу поднимающiя пѣсни создать.

— А частушки? — сказалъ Нордековъ, — въ нихъ такъ много иронiи и насмѣшки надъ большевиками.

— Да иронiи и насмѣшки, только больше надъ самими собою, чѣмъ надъ большевиками. И плаксивости русской въ нихъ тоже не мало. Самый задоръ то ихъ какой то жалующiйся … Нѣтъ, не это намъ надо. Нужна пѣсня героическая, чтобы сама на бой толкала, чтобы на улицу звала, чтобы въ ней и барабанный бой и звуки трубъ слышались, такой пѣсни нѣтъ у насъ … Не поютъ, да и не смѣютъ пѣть. Ну, скажемъ, и соберутся наши вузовцы, такъ они то несчастные никогда не знаютъ кто донесетъ, но всегда знаютъ, что кто-то донесетъ навѣрно. Не запоешь при такихъ условiяхъ героической пѣсни. Хожденiе въ народъ? … Да, пойди, — угробятъ за милую душу … Повсюду комсомольцы, повсюду сель-коры — безъ лести преданные оффицiальные доносчики … Нѣтъ не разсчитывайте на нынѣшняго студента. Не негодуйте на него, что онъ не бунтуетъ.

Онъ не виноватъ. Онъ воспитанъ въ «китайской» холодной школѣ, затвердилъ Ленинизмъ и въ Ленинизмѣ этомъ вся его религiя. Онъ тупъ и необразованъ. Мертвой хваткой хватился онъ за скудную науку, которую ему преподносятъ замерзающiе профессора, дрожащiе за свою шкуру и съ упорствомъ тупицы лѣзетъ въ люди. Старается стать «выдвиженцемъ». Звѣринымъ инстинктомъ понимаетъ онъ, что знанiя его ничтожны, что онъ дуракъ и невѣжда и что дорога ему открыта только при совѣтской власти. Только при ней подхалимствомъ и доносами можетъ онъ и со своимъ скуднымъ багажомъ чего то достигнуть. Онъ понимаетъ, что всяческiе «уклоны» вредны и опасны, надо быть стопроцентнымъ коммунистомъ и тогда: — качай! валяй! … Такъ, какъ же заставите вы Вузовца кричать: — «долой совѣтскую власть». Она для него все. Въ ней его карьера, его будущее … А что касается до чувства справедливости, свойственнаго молодежи, ахъ, оставьте, пожалуйста, давно это стало буржуазнымъ предразсудкомъ. Можетъ быть, въ какой нибудь другой молодежи оно и есть, у насъ — «ударники» — то есть безъ лести преданные совѣтской власти, вотъ кто царитъ надъ умами …

Незнакомецъ поежился плечами, протянулъ руку, прося у Нордекова папироску и, закуривая ее, сказалъ.

— Знаете что … Мы что то все сидимъ на одномъ мѣстѣ и бесѣда наша подозрительно долга. Мильтонъ второй разъ идетъ мимо насъ. Простимся безъ лапанiя, это здѣсь не принято и разойдемся. Пройдемте въ «садъ трудящихся» … Чувствуете всю глубину чисто Уэлльсовской сентиментальной пошлости названiй нашихъ: «садъ трудящихся» — улица «красныхъ зорь», а, каково! Пошлѣе ничего не придумаешь, а нашимъ швейкамъ и пишмашкамъ очень даже нравится. Какъ же хотите вы повернуть опять къ старому Державному Санктъ-Петербургу, къ блистательному Граду святого Петра, къ временамъ Екатерины, Александровъ и Николаевъ, къ Растрелли и Воронихинымъ, къ Эрмитажамъ и Этюпамъ … Это уже Ленинградъ — и навсегда … Итакъ въ «саду трудящихся» вы найдете меня у памятника Пржевальскому, знаете, гдѣ у гранитной скалы лежитъ навьюченныйверблюдъ, а наверху генеральскiй бюстъ генеральской работы генерала Бильдерлинга … Ну-съ … Съ коммунистическимъ привѣтомъ! … Пока! …

Незнакомецъ всталъ и пошелъ, широко разворачивая носки своихъ старыхъ кожаныхъ туфель и чуть раскачиваясь. Онъ шелъ самой безпечной походкой. На всей его фигурѣ было написано, что ему самъ чортъ не братъ и что онъ въ этомъ самомъ Ленинградѣ подлѣ мильтоновъ и чекистовъ чувствуетъ себя прекрасно. Нордековъ подождалъ немного и, перейдя набережную, вошелъ въ Александровскiй садъ.

XIV

Какъ все здѣсь напомнило ему его дѣтство! Такъ же какъ и тогда плѣнительный ароматъ кустовъ, скошенной травы и цвѣтовъ, свѣжесть испаряющейся росы, запахъ старыхъ цвѣтущихъ липъ встрѣтилъ Нордекова въ «саду трудящихся». За рѣшеткой и густою зарослью кустовъ звонили трамваи, изрѣдка, дребезжа разбитыми рессорами, проносился автомобиль такси, и издалека, съ площади грубымъ нечеловѣческимъ голосомъ объявлялъ что то громкоговоритель … Гуляющихъ было мало. Часъ былъ обѣденный. Только дѣти играли недалеко отъ памятника. Надъ кустами въ просвѣтѣ площади высились купола Исаакiевскаго собора. Ихъ тусклое, облѣзлое золото такъ много говорило сердцу Hopдекова.

Незнакомецъ издали увидалъ Нордекова. Онъ всталъ со скамьи, гдѣ усѣлся въ ожиданiи, пошелъ навстрѣчу полковнику, взялъ его подъ руку и зашепталъ на ухо:

— Надо отдать справедливость, васъ тамъ удивительно одѣли и загримировали. Васъ выдаютъ только глаза.

— А что въ нихъ? — не безъ тревоги спросилъ Нордековъ.

— Очень они у васъ живые и въ тоже время спо койные. Тутъ или мертвые, какъ у уснувшей рыбы, или горящiе сумасшедшимъ огнемъ, полные революцiоннаго пафоса. Середины и, главное, спокойствiя нѣтъ. Или комсомольскiй сумасшедшiй экстазъ и восторгъ, или унылая голодная напряженность безпартiйнаго. Сядемъ здѣсь … Какая тишина! … Никого кругомъ. Развѣ только воробьи донесутъ на насъ … He безпокойтесь и они съумѣютъ это сдѣлать … Вотъ эта то тишина и кажущееся безлюдье и обманываютъ иностранныхъ посѣтителеи Ленинграда. Отсюда и идетъ легенда о мертвомъ и пустомъ Петербургѣ … Ничего не пустой … Жизнь бьется и клокочетъ въ немъ. He та, конечно, жизнь, къ какой мы съ вами привыкли … Жизнь молодая … Людей страшно сказать: будущаго! … Этихъ свѣтлыхъ строителей райской жизни, какая настанетъ, когда удастся «пятилѣтка». Случалось вамъ бывать раннею весною въ запущенномъ лѣсу? Оранжевые папоротники покрыли его. Все мертво подъ ними. Ихъ переплетъ сломанныхъ вѣтвей и старыхъ почернѣвшихъ листьевъ, кажется, все заглушилъ. И ничего здѣсь не будетъ больше во вѣки вѣковъ. А зайдите черезъ нѣсколько дней. Какая буйная, густая поросль новыхъ побѣговъ вытѣснила стариковъ. Все кругомъ зелено и лишь кое гдѣ на самой землѣ вы можете найти черные остатки прошлогоднихъ папоротниковъ. Смерти въ природѣ нѣтъ — есть вѣчное торжество и побѣда жизни надъ смертью, «аще не умретъ — не оживетъ». Жизнь торжествуетъ черезъ смерть и черезъ убiйство. Стараго рабочаго, что съ тоскою въ сердцѣ ждалъ, какъ и чему его научитъ студентъ вы не найдете на заводахъ. Новый никого не станетъ слушать. Онъ объѣлся «политграмотой» и у него нѣтъ охоты слушать чьихъ бы то ни было рѣчей. Да и зачѣмъ? Теперь самое разрѣшенное и есть самое запрещенное. Смачная ругань противъ Бога и религiи, порнографiя ничѣмъ не прикрытая — вотъ что дала ему власть … И … спортъ … Есть отъ чего съ ума спятить. Глаза на лобъ лѣзутъ отъ всей этой жизни, гдѣ нѣтъ ни минуты покоя.

— Но онъ рабъ.

— Какъ сказать … Да, конечно, больше чѣмъ рабъ. Ho онъ этого не понимаетъ. Ему некогда надъ этимъ задуматься. Напротивъ онъ опьяненъ свободой. Это не парадоксъ … Непрерывка … Пятидневка … Онъ строитель «пятилѣтки». Поэты въ его честь слагаютъ стихи, такiе сумасшедшiе, что и понять ихъ нельзя. Ясно одно: — въ его честь. Онъ герой. Онъ хозяинъ. Лесть … Ахъ чего только не сдѣлаетъ лесть. Да еще на такiя свѣжiя нетронутыя дрожжи … Посмотрите, что дѣлается лѣтомъ на пригороднихъ дорогахъ, и не въ праздникъ, праздниковъ нѣтъ, а благодаря пятидневкамъ и непрерывкамь каждый день! Толпа, давка. Все стремится за городъ, какъ бывало мы, Петербуржцы, говорили:-«ins grüne».

Парки и сады, дворцы и затѣи Петергофа, «Детскаго» села, Стрѣльны, Оранiенбаума, Гатчины открыты для этой шумной толпы. Все больше молодежь, ничего не знающая, ничего не видавшая. Она врывается въ Императорскiя спальни, въ молельни, пялитъ глаза на семейныя, намоленныя иконы и слушаетъ объясненiя. Ей говорятъ:

— «васъ никогда и близко сюда не пускали. Тутъ стояли часовые, стража, васъ какъ собакъ шелудивыхъ гоняли отсюда — теперь это ваше — народное, потому что народъ взялъ въ свои руки власть, потому что вы и есть власть». «На этомъ столѣ такой то Императоръ подписалъ такiе то смертные приговоры. Здѣсь пытали декабристовъ, здѣсь мучили Русскiй народъ». И толпа вѣритъ, ибо что она знаетъ? Въ паркахъ на зеленыхъ газонахъ развеселая «пьянка». На берегу залива полно голыхъ тѣлъ. Мужчины и женщины купаются въ перемежку. «Долой стыдъ»! … To, что раньше блудливо подглядывали въ щели женскихъ купалень — открыто теперь для общаго обозрѣнiя. Какiя словечки, какiя соленыя шутки, какiе шлепки по голому тѣлу, какой звѣриный хохотъ вы услышите здѣсь! Какiе поцѣлуи! … He хватаетъ кустовъ укрывать то, что должно быть укрыто. Звѣриный бытъ, звѣриная жизнь, но и звѣриная тоже радость … Уханье, визгъ, вопли, крики, пьяная ругань — ничего святого, ничего чистаго — подлинный адъ … А нравится … Свобода! … Повсюду устроены стадiоны, физ-культура процвѣтаетъ. Рабочихъ обучаютъ гимнастикѣ, легкой атлетикѣ, молодежь увлечена фут-боломъ. Устраиваютъ матчи и состязанiя. И, если это въ солнечный день, — подлинное счастье у этихъ людей. Имь сказано — и они этому крѣпко повѣрили — придетъ другая власть, она все это отъ нихъ отберетъ … Рабскiй трудъ … но и какой скверный, съ постоянными прогулами, со штрафными листами и съ такою небрежностью во всемъ, что иностранные инженеры только руками разводятъ. Наше былое «кое какъ» возведено теперь въ кубъ что ли? … И тутъ же поощренiя, красныя знамена, ордена имени Ленина — это не медали съ Царскимъ портретомъ — это дается всѣмъ, коллективу, это празднуется и это цѣнится … Пишутъ въ газетахъ, восхваляютъ въ стихахъ. Мы когда то смѣялись надъ Третьяковскимъ — «придворныи пiита». Теперь Демьяны Бѣдные, Маяковскiе, Есенины, и прочая полуграмотная дрянь льстятъ, какъ никакой придворный льстець и льстить то не посмѣлъ бы — народъ все сожретъ!.. Такъ чѣмъ же, какими посулами вы свернете рабочаго отъ такой жизни? Европейская, а болѣе того, христiанская мораль съ ея воздержанiемъ и постами покажется ему самыми тяжкими цѣпями. Совѣсть? … Да онъ выросъ безъ совѣсти. Да, бываетъ … Находитъ иногда раздумье, сомнѣнiе, больше на дѣвушекъ … И стрѣляются и топятся и вѣшаются отъ тоски лютой. Ихъ не жалѣютъ. Самоубiйство не въ фаворѣ. Оно показываетъ слабость духа, а новый человѣкъ долженъ быть силенъ. Самоубiйцъ презираютъ. Жизнь молодежи несется какою то бѣшеною сарабандой. Только поспѣвай. Всегда на людяхъ. Все общественное, вездѣ толпа. Въ столовыхъ, въ уборныхъ, всюду стадомъ, всюду вмѣстѣ. Никогда наединѣ. И вездѣ доносчики. На заводѣ, на службѣ, въ комиссарiатѣ, въ очередяхъ у лавки, на партiйномъ собранiи, въ народномъ университетѣ, въ танцулькѣ, на спортивной площадкѣ, въ киношкѣ, въ театрѣ, въ бардакѣ … Вездѣ толпа … Подлинно пиръ Валтасара!

— Какой тамъ пиръ, — вставилъ Нордековъ. — Голодные люди.

— Они къ этому привыкли. Врачи ихъ убѣдили, что ѣсть много вредно. И нашимъ, какъ китайцамъ — щепотка риса и довольно. Голодный паекъ. Они вѣдь съ дѣтства ничего другого и не видали, такъ что имъ! Это мы обѣдъ менѣе чѣмъ изъ трехъ блюдъ и въ обѣдь не считаемъ. Имъ съ утра и до вечера твердятъ о лютомъ голодѣ заграницей.

— Ну ужъ! …

— Подите вы, такъ увѣрили. Всѣ думаютъ, что провизію и заграницей получаютъ по квиткамъ, вездѣ пухнутъ отъ голода.

— Полноте, какъ можно этому повѣрить?

— Я старый уже человѣкъ и въ свое время живавшiй заграницей, а, порою, и я колеблюсь. Всѣ уши намъ этимъ прожужжали … Нѣтъ, бросьте, рабочаго вы никакъ не свернете … «Наша власть» — затвердилъ это и знать ничего не хочетъ. Вѣритъ въ пятилѣтку и въ грядущiй рай. Оыъ вѣритъ въ то, что Совѣты покорятъ весь мiръ, что вездѣ будетъ третiй интернацiоналъ. Это религiя и какая сильная! … Онъ готовъ и на войну за это … Однако, знаете что, перемѣстимтесь опять, a то и правда воробьи на насъ донесутъ … Вы Петроградъ хорошо знаете?

— Прекрасно … Я въ немъ родился и выросъ. Да и служилъ почти всегда въ немъ.

— Ну многаго теперь и не узнаете. Одно разрушено, другое настроено. Одни прекрасные памятники сняты, другiе омерзительные наставлены. Стало больше садовъ. Цвѣтниками пустыри позасадили, дѣтскихъ площадокъ понадѣлали. Въ носъ, знаете, шибаетъ — вотъ она, смотрите, какая у насъ культура … Любимое слово, между прочимъ, у нашихъ дикарей. Водопроводы не дѣйствуютъ, на дворъ за нуждою бѣгаютъ, какъ при царѣ Горохѣ, электричество то и дѣло пошаливаетъ, а левкоевъ и флоксовъ ка пустопорожнихъ мѣстахъ понатыкали и рады, какъ дѣти … Какъ дикари … Нѣтъ … какъ сумасшедшiе. Итакъ черезъ полчаса на «полѣ жертвъ революцiи». Тоже названьице! … У могилы борцовъ революцiи, гдѣ пока тихо обваливается каменная краденая ограда, созданная по проекту архитектора Руднева и гдѣ закопаны, не хочу сказать погребены, — Володарскiй, Урицкiй, Нахимсонъ, Сиверсъ, Толмачевъ, финскiе коммунисты и прочiе красавцы, да то быдло, которое создавало «февраль» и «октябрь» … Тамъ меня и ищите … Съ товарищескимъ привѣтомъ! … Пока! …