— И Старый Ник.
— А он-то тут при чем?
— Как его зовут?
— Сатана.
— По-другому.
— Дьявол?
— Нет. Еще по-другому.
Наконец я вспомнил Люцифера.
— Да. Что это означает?
— Свет, кажется.
— А как насчет Иисуса?
— А что насчет Иисуса?
— Что он сказал?
— Ну, кучу всего, я полагаю.
— Как он сам себя называл?
— Добрый пастырь?
— Еще.
— Э-э-э… Путь?
— Нет. Еще.
— Ты имеешь в виду — Свет?
— Да. Вот Старый Ник и Иисус — оба Свет. Ты же помнишь, как сказал Иисус: «Я есмь Свет», — она подчеркнула слово «Я».
— А зачем он это так сказал?
— Чтобы мы не запутались.
— Как тут можно запутаться?
— Два разных света. Один ненастоящий, другой настоящий. Люцифер и мистер Бог.
Вторая идея Анны натуральным образом вытекала из первой. Тени имели величайшее значение для правильного понимания мистера Бога и, следовательно, для правильного понимания творения мистера Бога. Прежде всего — есть мистер Бог, и он есть Свет. Потом есть объект, и это творение мистера Бога. А еще есть экран, на котором получаются тени. Экран — это такая штука, которая избавляет нас ото всей избыточной информации и позволяет играть со всякими штуками типа сложения и геометрии.
А потом, не думаете же вы, что мистер Бог потратил все свои чудеса на простое сложение и геометрию? Разумеется, нет. Можно поставить экран под углом к лучу света или двигать сам его источник в разных направлениях. Тени будут искажаться, но это все еще будут тени, и о них можно говорить с точки зрения здравого смысла. Сложение все еще имеет место. Кроме того, можно изгибать экран всякими интересными способами, но тени все равно останутся тенями. А еще можно засунуть источник света в сам объект и посмотреть, что получится на экране. Если сделать на экране тень тени, а потом изогнуть экран, то линия длиной в дюйм может почти исчезнуть, а может растянуться до бог знает каких пределов. Только начни изгибать экран, и кто знает, до какого сложения ты дойдешь. Вот это Анна и называла настоящими играми мистера Бога. Но вот с тенью тени тени ничего этого проделать было нельзя. Эта маленькая упрямая точка наотрез отказывалась изменяться, хоть ты ее режь.
Последнее из Анниных теневых откровений снизошло на нас одной мокрой и ветреной зимней ночью — ночью, значение которой мне не вполне ясно и теперь, через тридцать лет. Я чудесно устроился у огня в тепле и комфорте и предавался чтению. Анна болталась вокруг с бумагой и карандашом. Тут-то все и началось.
— Что ты читаешь, Финн?
— Так, про пространство, время и всякие такие штуки, — тут я сделал ужасную ошибку, — и про свет.