— Кончай умничать! — воскликнула она и добавила со зловещей ухмылкой: — Твоя песенка уже спета. В воскресенье ты будешь изжарен и съеден. Что передать родным?
Пацулка, казалось, опешил. Затем, пожав плечами, махнул рукой. Ика торжествующе улыбнулась, но Брошек не замедлил испортить ей торжество.
— Никого заставлять себя бояться мы не будем, — сказал он. — Оно дело говорит. Нельзя отпугивать преступников. Больше того: я считаю, что, пока подозреваемых не так уж много, надо к каждому из них приставить по одному человеку, которые постараются войти к ним в доверие. Кто согласен взять на себя Толстого?
Никто не отозвался.
Наконец Брошек — очевидно, под грузом добровольно принятого решения — тяжело вздохнул.
— Я готов, — сказал он и снова вздохнул.
— Ну а я, — сказала Ика, — беру на себя Мерзкую Жердь.
Пацулка посмотрел на часы: без одной минуты двенадцать. Ну конечно, никто не вспомнил, что пора заняться обедом! Он хотел было по своему обыкновению изобразить полуденный радиосигнал, но почему-то раздумал. Шуточки насчет воскресного обеда ему не очень-то нравились, поэтому, дабы не спровоцировать новых замечаний подобного рода, он только сунул Ике под нос свои часы.
— Ну конечно, — пробормотала Ика, — уже двенадцать. У Пацулки часы в желудке. Каська, пошли на кухню. Позволь Альберту немного передохнуть.
Влодек после продолжавшейся добрых несколько минут внутренней борьбы принял поистине героическое решение.
— Я иду с вами, — сказал он Катажине. — Так уж и быть, почищу картошку.
— На каких условиях? — настороженно осведомилась Ика.
— Безо всяких условий, — проворковал Влодек и посмотрел прямо в Катажинины голубые глаза.
Неудивительно, что у Катажины подкосились коленки, и сердце радостно и тревожно забилось. Альберт промолчал, а сентиментальная душа Катажины распевала победный гимн.
— Ох, Влодек, — прошептала Катажина.
— О Боже! — воскликнула Ика. — Идете вы или нет?
Таким образом на веранде остались только Брошек с Пацулкой.
Шел мелкий нудный беспросветный дождик — настоящая морось. Водосточная труба на этот раз исполняла мелодию, поразительно похожую на храп Толстого. Ветер унялся, и лес молча затаился в сырой тишине, словно огромный равнодушный к дождю зверь.
Брошек, услышав монотонный напев трубы, поморщился. «Какой же я идиот, — подумал он. — И кто меня за язык тянул? Вкрасться с доверие к Толстому! Безнадежное дело, я только опозорюсь. Или схлопочу от подозреваемого по шее. И вообще ничего из этого не выйдет…»
— Эй, — сказал Пацулка.
Погруженный в свои мрачные мысли, Брошек его не услышал. Тогда Пацулка протянул руку и положил на стол перед ним измятый листок.
— Эй! — выразительно повторил он.
Брошек очнулся и склонился над клочком бумаги.
— Что это? — спросил он.
Пацулка ткнул в листок пальцем. Затем на веранде раздалось пыхтенье изнемогающего мопеда, вслед за чем баритоном зарычал мотор автомобиля.
Брошек все понял и покраснел от стыда.
— Кто там приехал? — послышался усталый голос Икиной мамы.
Над верандой со стуком распахнулось окошко.
— Если это опять Пацулка, — загремело сверху, — требую немедленно выкрутить из него свечи и припарковать под мостом.
— Хи-хи, — засмеялся Пацулка, а окно снова стукнуло — на этот раз закрываясь.