Разбираю новые, еще ни разу не прослушанные пластинки: раритеты из нашего архива, которых нигде не купишь. Одно из немногих преимуществ моего служебного положения — доступ к особому хранилищу. После окончания работы я в поисках интересного материала частенько подолгу копаюсь в картотеке. Чего там только нет — воск сохранил самые диковинные шумы, самые невообразимые: голоса птиц, всевозможные завывания ветра различной силы. Журчание воды и сход снежных лавин. Шум автомобилей и работающих станков, даже грохот при обвале здания. Такие пластинки не станешь крутить удовольствия ради, они предназначены для контроля звукозаписывающей и воспроизводящей аппаратуры во время лабораторных испытаний.
Большинство из этих пластинок уникальны; я принес домой несколько красноречивых образцов, среди которых необычные звуки человеческого происхождения. Записи чистого голоса мне больше по душе, чем пение в сопровождении музыки. Тут орган предельно обнажен, незащищен; и вибрирующая голосовая щель, и напряженная работа языка — всё как на ладони. Пластинки да голос — и образ человека складывается в воображении сам собой. И по маленьким фрагментам воссоздается общая картина, как в ремесле археолога, изучающего черепки. Главное — внимательно слушать, больше ничего.
Это так увлекательно: прощупывать голос сначала по телефону, наделять его телом, а потом, встречаясь с его носителем, проверять, насколько фантазия соотносится с действительностью. В большинстве случаев тебя ждет разочарование — люди далеко не так интересны, как их многообещающие голоса. Стало быть, нужно еще учиться и учиться, развивать более чуткий слух, улавливать малейшие оттенки, и тогда в один прекрасный день реальный образ человека полностью совпадет с тем, что создало воображение на основе одного лишь звучания голоса.
Теперь, пока крутится пластинка, на которой записаны чихание, кашель и тяжелое дыхание, Коко просит, чтобы его погладили. Пробирается ко мне сбоку и трется, потрескивая мягкой шерстью. Неужели звуки так его взволновали? Пес прыгает, радостно лижет мне руки, не обращая внимания на мое напускное равнодушие. В конце концов я сдаюсь, глажу любимца и треплю за уши. Влажная морда тычется в мои ладони. И вот такими-то мохнатыми ушами он слышит лучше нас, людей. Днем их устройство можно хорошо рассмотреть, заглянув в глубину. По розоватым завиткам спуститься в темноту. Чешу Коко шею, пес старается вытянуть ее как можно дальше, предоставляя моей руке полную свободу. Ощупываю пальцами крепкое горло. Вот место, откуда идут звуки, тут, под хрящевидной защитой, таится голос.
Рука скользит вниз по черепу Коко: где здесь, внутри, слух? Какая извилина отвечает за создание звуков? Форма черепа, выпуклости и вмятины на нем позволяют судить о развитии определенных областей головного мозга, это утверждал еще в начале прошлого столетия Иозеф Галль. Для профессора каждая бритая голова являла собой карту мозга. Он, к примеру, по форме черепа мгновенно распознавал глухонемого и, не зная заранее, с кем имеет дело, ставил точный диагноз. Наблюдения Галля собраны в толстенных анатомических атласах.
Да, от посягательств безобразных звуков оградит, пожалуй, лишь их собирание. Что касается природы человеческого голоса, Галль оставил лишь несколько набросков, посвященных вопросам звонкости, и беглые — всего пара штрихов — эскизы на бумаге, очерчивающие область слухового восприятия каких-то людей. Только наброски к будущей карте, собственно лишь несколько бледных линий в нижнем левом углу, без указания масштаба — да и не было ведь никакого масштаба. А несколько нанесенных точек запутывают еще больше. Как тут сориентироваться, если не знаешь, где ты, если нет даже условных обозначений?
Коко свернулся калачиком у меня на коленях и уже спит. Не вставая с места, открываю балконную дверь, закуриваю; на проигрывателе — отыгравшая пластинка. Ночь ясная и холодная. При таком студеном воздухе любой шум извне режет слух. Где-то проехала повозка. Послышались шаги и постепенно стихли. А Коко спит не по-настоящему, во всяком случае не очень крепко: уши вздрагивают за секунду до того, как звуки с улицы доносятся до меня.
Значит, карта. На нее надо нанести даже самые ничтожные человеческие шумы. Скажем, попыхивание дымом — излюбленный звук, который издают некоторые курильщики, да еще причмокивают губами этак небрежно и вульгарно — звук такой мерзкий, что я багровею от ярости и внезапно чувствую нестерпимое желание придушить на месте того, кто так отвратительно пыхтит. Но на подобное, вполне вероятно правое, дело я все же не решился бы. Не решился бы и обругать курильщика или просто сделать ему вежливое замечание.
Сталкиваясь с противником, я неизменно пасую. Если честно — у меня не хватило бы духу даже многозначительно откашляться. Скорее сегодняшние мальчики из гитлерюгенда, когда подрастут, окажутся способными на нечто подобное, наверняка и глазом не моргнут, так как с младых ногтей приучены вставать затемно, да еще в жуткую холодину, только ради того, чтобы лезть из кожи, выполняя приказы шарфюрера. Таким как я крупно повезло, они выросли до сотворения рейха, не зная лагерной жизни и построений. Не зная физической закалки, мужской вони и смачных словечек в удушливых раздевалках, где за твоим вожделеющим телом неусыпно наблюдают.
Рожденный трусом боится всего. Боится затеряться в компании таких же робких желторотых мальчишек: ведь и там обнажается подноготная каждого, включая еще не проснувшиеся члены. Трус стесняется заходить в общую душевую, даже в клубах горячего пара не смеет взглянуть на пробивающийся у других между ног пушок. Всё бы ничего, но эта грубость, этот двусмысленный тон… Без него парни, очевидно, не могут обойтись. А коли бережешь уши, рискуешь прослыть белой вороной. Эта интонация, кажется, нераздельно связана с тем командным тоном, с тем солдафонским голосом, из которого вытравлены любые оттенки звучания. И соскользнуть с одного на другое необычайно легко. Неужели всем нам грозит рано или поздно опуститься до казарменного тона? Соблазн очень велик, и перед ним вряд ли кто в силах устоять. Кроме глухонемых, разумеется, которых не поработить голосом и перед которыми даже этот казарменный тон вынужден капитулировать. Между прочим, профессор Галль в детстве тоже был одинок. Друзей у него не прибавилось и в девять лет, когда он заметил, что особенно легко заучивают всё наизусть те одноклассники, у которых глаза навыкате. Но черепа и физиономии окружали Галля на протяжении всей жизни, у него-то хоть была его коллекция — головки и черепа детей.
Тот, кто задумал составить полный атлас голосов и оттенков человеческого голоса, должен, по примеру Галля, работать невзирая на мнение окружающих. Так же, как этот австрийский исследователь черепов, не должен проявлять трусость. Непозволительно краснеть, слыша самые смачные словечки, — ведь погоня за звуком уведет туда, где подстерегает тысяча опасностей. Непозволительно пасовать перед тягостными шумами, тягостными не только для воспринимающего, но и для воспроизводящего. Исследователю нужен только источник, чистый источник звука, не человек, терзаемый муками, к которому следует поспешить на помощь. Нельзя идти на попятный и из-за скотского поведения шарфюрера, третирующего мальчиков, оставлять неучтенным его интересный голос; нельзя идти на попятный, столкнувшись в трамвае с беспардонным грубияном или с душевнобольной, которая не дает покоя пожилому господину своими вопросами о Санта-Клаусе, соломе и плюшевом медведе. И еще нельзя глазеть на глухонемых с их странной жестикуляцией, а то недолго прозевать звук, который нечаянно выдавит из себя один из них, хотя бы и нечленораздельный. Даже схватив мертвой хваткой за горло курильщика, пускающего дым с отвратительным шумом, нельзя, потеряв бдительность, не расслышать его последний вздох.
При составлении карты я не собираюсь руководствоваться общепринятыми правилами, придерживаться всем известных рамок, не собираюсь освещать давным-давно изученное под новым углом зрения: я хочу охватить области, доселе не нанесенные ни на одну созданную человеком карту. Для претворения подобного плана в жизнь понадобится недюжинное терпение; вот, к примеру, простое хныканье: дабы отразить на карте все нюансы этих звуков, наверняка потребуется сопоставительный анализ аналогичных записей, однако устранить белое пятно удастся не сразу, а быть может, только годы спустя, совсем из другого источника получив родственный звук. Одной жизни вряд ли хватит для такого дела. Нужно идти по следу как зверь, забыть, что ты человек — существо с острым зрением, но плохим нюхом, судящее о явлениях исключительно с позиций прошлого опыта. И однажды небеса отверзнутся и на нас с чудовищной силой обрушится поток звуков и перевернет с ног на голову привычный порядок: вон как от одной отрыжки внутри меня все перевернулось, хотя следовало бы оценить этот звук положительно, ведь он станет новым значком на моей пока еще почти чистой карте.
II
Теперь нас шестеро. Сон еще не кончился, совершенно темно, до утра далеко, дай поспать, не тряси меня, пусти… Хайде, младшая сестра, только родилась, но не вставать же из-за этого среди ночи, вот рассветет, утром, — мы с радостью ее навестим; оставь, наконец, меня в покое, ведь в школу не надо и воздушной тревоги нет, нет же никакой воздушной тревоги.
Она растолкала меня. И снова ушла, уводя остальных в ванную. Сколько времени? Зачем в бункер? Ведь сон еще не кончился. Кто включил свет? Постель теплая, подушка расплющена. Кто здесь шептал: «Подъем, живо умываться»? Няня. Слышу ее голос из ванной, тихо разговаривает с малышами. Сказала: «Вас заберут».
Почему заберут? Кто? Куда? Неужели поедем к маме, смотреть на Хайде? Но ведь они спят. Что-нибудь случилось? Мама уже целый месяц в больнице, ей было плохо, все это время она ждала ребенка и всегда, когда мы ее навещали, была очень грустная. Все-таки получилась девочка, а не второй мальчик, как хотел папа. Однажды после обеда маму отпустили из больницы домой, тогда родители еще говорили о маленьком сыне.
Через щелку между занавесками выглядываю на улицу: по-прежнему темным-темно, ни одного огонька, кругом светомаскировка. Ужасно тихо и ужасно рано для птиц и для людей. А ветер есть? Не понять, деревьев не видно. Хотя — нет, вон прямо перед окном качается ветка. Но она совсем голая, и шумят не листья, а вода в ванной. А так здесь, в квартире, тихо. Няня кричит: «Хельга, соберешь игрушки, для каждого по одной? Но только по одной, слышишь? Больше не разрешается».
Хочу сказать, но в такую рань язык просто не слушается: если мы едем в Шваненвердер, то совсем не нужно брать с собой игрушки. И для чего тут два уложенных чемодана с теплыми вещами? У нас в каждом доме хватает одежды. В ванной тепло, запотевший кафель, все окутаны облаком пара. Няня стоит с Хольде перед умывальником, но сестра не хочет открыть рот и почистить зубы. Что означают эти чемоданы с одеждой?
— Некоторое время вы поживете у одного знакомого ваших родителей, он уже ждет внизу. Мама еще очень слаба, и у нее пока хватает забот с Хайде. А у отца нет времени, чтобы следить за всеми, вас же пятеро, а он допоздна работает, иногда даже ночует у себя в кабинете или в Ланке, и, кроме того, он постоянно в разъездах. Пожалуйста, не копайтесь так долго.
Сестры и брат совсем не слышат няню, никак не проснутся. Хельмут ждет, когда его умоют, Хедда роется в белье, а Хильде на горшке вот-вот заснет. Все молчат. Хольде чешет ногу, у нее гусиная кожа. Няня заплетает ей косички.
В детской холодно. У нас с Хильдой новые куклы, папа привез их из Парижа. У него для нас и правда мало времени, на прошлой неделе был в Париже, оттуда сразу поехал в Вену и вернулся только позавчера. Выгребаю из ящика Хельмутовых солдатиков вперемешку с домашними животными Хольде. Хедда все равно играет только со своей куклой; та еще лежит в кроватке, под теплым одеялом. В чемоданах нет места, но если придется где-то ночевать, то нам и мягкие игрушки нужны. Кто этот папин и мамин знакомый? Мы его уже видели? Никакого желания куда-то ехать так рано, в темноте. Мне холодно, нужно одеваться, но я еще немножко хочу побыть в теплой пижаме и не хочу натягивать холодное белье.
А где, вообще, папа, он с нами не попрощается? Еще спит или у мамы в больнице? Может, он вчера, после своего дня рождения, поехал в Ланке и ночует там. Няня кричит в темный коридор: «Хельга, ты готова? Тогда причешись хорошенько и спускайся в гостиную, там вас уже ждут. Поздоровайся с господином и скажи, остальные сейчас придут».
Папа наверняка внизу, хочет проводить нас, а пока разговаривает со своим знакомым. Останавливаюсь на лестнице и прислушиваюсь: но в гостиной не слышно голосов, а на кухне только тарелки звенят. Наверное, говорят очень тихо.
В большой комнате почти темно, горит только маленькая лампа на журнальном столике. Вижу в тени над спинкой кресла чей-то затылок, но это не папин — у папы узкая голова и жилистая шея, это, наверно, знакомый. Останавливаюсь в дверях: знакомый не шевелится, наверно, не слышал, как я кралась по лестнице. Собираюсь повернуться и тихонечко проскользнуть на кухню, но он вдруг встает и поворачивается ко мне — значит, все-таки слышал. Говорит «доброе утро» и представляется, его зовут господин Карнау. Я думала, папин знакомый старше, а он совсем молодой. Разве ему управиться с нами пятерыми? Вдобавок у него очень уставший вид, по крайней мере сейчас, в этих сумерках, когда он улыбается и спрашивает: «Ты — Хельга, старшая?»
Я только киваю и протягиваю руку. Потом бегу на кухню. Никогда не видела этого человека, и родители про такого молодого знакомого никогда не рассказывали. Все по очереди появляются на кухне, последними — няня и чисто умытая Хедда. Подают какао и хлеб с вареньем, но в такую рань никто не может есть: чашки почти полные, на столе надкусанный хлеб. Няня приводит из гостиной знакомого, он говорит всем «доброе утро». Но малыши только молча глядят на него исподлобья.
Потом топчемся в прихожей, все уже в пальто и с завязанными шарфами. Няня объясняет господину Карнау, на что ему следует обратить внимание: мы не должны играть на полу, надо беречь нас от сквозняков, потому что мы очень легко простужаемся, а стоит одному заболеть, сразу заразятся все остальные. Господин Карнау по очереди оглядывает нас, берет Хедду на руки и первым выходит на улицу. Папин шофер уже погрузил весь багаж. Совсем не так холодно, как думала няня, моросит дождь, больше похожий на туман, блестит при слабом свете заклеенных фар. Папа так и не пришел с нами попрощаться. Вот бы его спросить, кто такой этот господин Карнау. По Герман-Геринг-штрасе едут первые автомобили. Воздух пахнет как-то странно — гнилыми осенними листьями, или как противная овсянка, или как будто молоко убежало.
Папин шофер открывает дверь, и мы впятером забираемся в машину. Хедда и Хольде устраиваются на среднем сиденье, лежат себе и спят под большим шерстяным одеялом. Хольде прислонилась к холодному стеклу, и, когда машина едет по плохой дороге, ее голова трясется. Господин Карнау, он рядом с водителем, обернувшись, тихо разговаривает со мной и с Хильде. Мы сзади, между нами Хельмут, положил голову мне на колени и дремлет с открытыми глазами. По крыше барабанит дождь, стеклоочистители скрипят. Шофер молча всматривается в дорогу, уличные фонари по-прежнему выключены, а стекло то и дело запотевает. У господина Карнау дома есть собака, которая уже нас ждет, всех пятерых. Откуда ему известно, что Хильде больше всего на свете любит животных? Расспрашивал маму с папой? Тихо, чтобы не разбудить младших, господин Карнау говорит:
— Коко черного цвета, он любит, когда его гладят, особенно шею, там шерсть мягкая-премягкая.
Хильде сразу очнулась и смеется:
— Коко? Разве бывают такие клички? Хельга, ты когда-нибудь слышала, чтобы собаку звали Коко? Летом мы завели сеттера, не в городе, а в Шваненвердере, его зовут Трефф, вот настоящая кличка.